Трещина - Олег Ивик

– Куда мы пойдем дальше? – спросила Ирина. Лиловые колокольчики качались у ее виска, оттеняя грозовую, с фиолетовой нотой, синеву глаз.

– Куда хочешь! Весь мир перед нами. У нас есть палатка и еда на десять дней. Можно автостопом доехать до северных морей – там сейчас белые ночи. Или до Байкала… Или поехать в Урюпинск и посмотреть на памятник козе. Я всю жизнь мечтал попасть в Урюпинск, но как-то не получалось.

– А я в Бобруйск, – улыбнулась Ирина. – Но глупо было покупать еду в ресторане, если мы едем в Бобруйск.

– Честно говоря, я вчера считал, что мы будем гулять по Кавказу, потому и купил все это… А сейчас вдруг подумал, что мы можем ехать куда угодно. Хочешь в Бобруйск?

Она улыбнулась и снова стала похожа на мальчишку:

– Это, наверное, странно, но я бы охотно повторила наш маршрут, только в обратную сторону.

– Он тебе так понравился?

– Да… – Она смутилась и спрятала нос в ладони… У нее был красивый нос, чуть широковатый, но породистый, с изящными, тонко вырезанными ноздрями. Когда я на них смотрел, мне почему-то вспоминались розовые, обкатанные волнами раковины тропических морей. Хотя, конечно, ее нос совсем не был похож на ракушку, это просто мне так мерещилось… А она вытащила свой замечательный нос из ладоней, потерла его и сказала: – Ты знаешь, я была так счастлива все эти дни… Я даже как-то забыла о своих проблемах… Я столько лет мечтала о настоящих горах… Но мы когда шли, мне трудно было, и страшно тоже… Я не получила от этих мест всего того, что могла бы… И мне теперь жалко… Если бы я снова оказалась на леднике Мырды, я бы уже не боялась, а ловила чистый кайф. И я бы не думала о мокрых ногах и о том, что еда заканчивается… Я теперь знаю, что все это фигня…

– Мне кажется, ты и раньше об этом знала…

– Знала, но не до конца… И в том, втором, лесу, что мы вчера проскочили на ходу, – там столько красивых мест было. Я шла и думала: вот бы здесь пожить… А потом – нет, лучше здесь… Когда мы с тобой в лесу стояли, мы ведь место не выбирали, дотащились до первых деревьев, а наутро просто передвинули палатку в тень… А теперь мы можем жить где вздумается. Правда, здорово?

Ее глаза напоминали цветом грозовое небо, но в них не было грозы, а было ожидание радости… Вчера в это время она была замужем – любила мужчину и была верна ему. Сегодня ночью она плакала, и ее слезы затекали мне за воротник… Суток не прошло, и она уже радуется и мечтает о жизни на лесной поляне… Я плохо знаю женщин, но мне казалось, что они иначе ведут себя, потеряв мужа… А как они себя ведут? Я никого еще не видел вот так, в день потери… Сам я, когда разошелся с Маринкой, неделю валялся на диване и никого не хотел видеть. Только смотрел какие-то дурацкие фильмы и пил пиво. И даже в горы не уехал, хотя и понимал, что горы мне помогут, – просто не мог себя заставить собрать рюкзак, наметить маршрут… А ведь мы с Маринкой жили раздельно, просто встречались, и я никогда не был в ней уверен. Маринка была классной, но какой-то не очень настоящей – как будто она насмотрелась фильмов про красивых и умных женщин и стала играть одну из них… А Ирина была настоящей. Она была надежной, смелой и веселой. Я вспомнил, как она смеялась, когда шла, замерзшая и голодная, по леднику Гвандры… И как радовалась каждой падающей звезде, и каждому встреченному водопаду, и каждому грибу, зажаренному на веточке… Может, так и надо, чтобы настоящая женщина забывала свою большую любовь за одни сутки, – кто я, чтобы судить?

– Собирай палатку, – сказал я. – Мы пойдем в тот лес, который тебе понравился, станем на любой поляне, которая тебе нравится, и будем жить там, пока тебе не надоест. А потом пойдем через Гвандру и Мырды обратно в Узункол. Точнее, в долину Кичкинекола. Ты же хотела побывать на Кичкинеколе? Все будет так, как ты хочешь… Только на ледниках ты будешь беспрекословно подчиняться, потому что у нас почти нет снаряги и я не хочу, чтобы один из нас снова угодил в трещину…

– С трещинами покончено! – объявила она и победно улыбнулась. – С любыми! С ледяными, психологическими, идеологическими… Мир будет надежен, ясен и целен. Он будет полон простых радостей, а я буду послушна, как бетховенский «Сурок»!

Она засвистела «Сурка» и стала складывать палатку.

Ирина

Мы с Женькой довольно часто говорили о политике, и я удивилась, что он ни словом не упомянул об этом в своей рукописи. Мы много спорили, и иногда дело доходило почти до ссоры. Политические взгляды у нас с ним были примерно одинаковы, но он, в отличие от меня, ходил на митинги, стоял в каких-то пикетах и провел немало часов в автозаке и в полиции. Он не мог понять, почему я во всем этом не участвую.

Я пыталась отшучиваться.

– Женька, ты буддист, у тебя впереди много жизней. А у меня – только одна. Я не хочу тратить ее на борьбу с подонками. Слишком часто случается, что в политической жизни, и вообще во всяких социальных разборках, именно подонки диктуют повестку дня. Они совершают подлости, а мы эти подлости переживаем, мы из-за них ночей не спим, мы придумываем, что с этим можно поделать… В результате наша жизнь вовлекается в орбиту этих подлостей. А я не хочу, чтобы подлецы определяли мою жизнь. Я хочу жить так, как если бы их не было, и иногда у меня это получается.

– У меня это получается всегда, – говорил он, – и ты могла бы это заметить! Я живу в своей системе ценностей… Но я молод, здоров, и мне есть чем и для чего жить. Я мог бы забить на все. Но когда я вижу детей, которым всем миром собирают деньги на лечение… Когда я вижу хороших ребят, которых кидают в тюрьмы ни за что…

– Женька, все эти пикеты ничего не изменят. Ты сам это прекрасно знаешь. Переведи деньги конкретному ребенку или поставь подпись под конкретной петицией – это реально может кому-то помочь. Но когда ты выходишь против системы, ты это делаешь для себя. И тогда получается еще хуже, потому что это ложь. Ты выходишь на пикет, делая вид, что борешься за правду, а на самом деле просто пытаешься бросить кость собственной совести, чтобы потом спокойно ехать в горы… Это ложь и фальшь. Ты выходишь, зная, что ничего изменить нельзя, тебя кидают в автозак, ты там делаешь селфи, потом проводишь несколько действительно неприятных часов или дней в заключении и после этого чувствуешь себя вправе ехать отдыхать. Типа, ты свое отсидел – свою лепту внес. Что-то в этом есть от христианских мучеников: лишь бы пострадать. Страдание как самоцель. Только они на арену со львами шли, а ты отделываешься дубинкой по ребрам и короткой отсидкой… Но суть та же: ты сам идешь и напрашиваешься, чтобы тебя побили. Ничего другого от своих действий ты ждать не можешь.

– Ты просто боишься! – кричал Женька. – И логикой пытаешься оправдать свое неучастие! Ты ходила на разрешенные митинги? Ну, скажем, в одиннадцатом-двенадцатом году? С белой ленточкой?

– Ходила. Только без ленточки, потому что мне этот символ уже тогда казался глупым. Митинговала под присмотром полиции, в загончике, как для овец. Ни в чем равном по глупости я в жизни не участвовала. Мне этого хватило!

– А может, тогда это было безопасно, вот ты и участвовала? А теперь, когда можно реально дубинкой схлопотать и даже реальный срок получить, у тебя появляются отмазки – типа это бесполезно?

Мы так и не пришли ни к какому соглашению. А потом, через четыре года, я написала небольшой фельетон на эту тему. Я посылала его на какой-то конкурс, но он так и не был опубликован. Я привожу его здесь, чтобы завершить наш с Женькой спор. К сожалению, Женька уже не может мне ответить. Но кто знает, а вдруг