отец был протестантом и венгром, а мать немецкой еврейкой. То есть по всем человеческим законам она еврейка, как по законам евреев, так и по законам гоев, особенно если они нацисты. В те времена она этого даже не подозревала. Ее мать не была религиозной и отдала дочь в протестантский класс. Почти каждый день Гитта приходит в собор Святого Стефана, покоренная красотой этого места. Она обожает Вену, и у нее благополучная жизнь, несмотря на то что ее отец умер, когда ей было четыре года.
Она отлично помнит март 1938 года, когда все сломалось. Ей исполнилось семнадцать лет 13 марта, на следующий день после вступления в ее страну войск канцлера Гитлера, с энтузиазмом приветствуемых населением. Она хорошо запомнила аннексию Австрии Новой Германией и загадочный телефонный звонок лучшей подруги, вызывающей ее на встречу в парке тем же вечером. Вспоминает слезы подруги. Родители только что признались ей, что были нацистами уже долгие годы, что этот Anschluss, это «присоединение» – счастье и что она больше никогда не должна разговаривать с евреями. В любом случае все они будут скоро истреблены, утверждают родители. В парке девушки слышат крики вроде «Германия, просыпайся! Евреи, сдохните!». Через несколько дней, гуляя, они станут свидетельницами отвратительной сцены.
Группа мужчин и женщин в окружении веселящейся толпы моет зубными щетками тротуар под присмотром молодых нацистов в разномастной униформе, похожей на форму местных штурмовиков. От Вены до Линца кто-то из евреев кончает жизнь самоубийством, другие пытаются бежать, еще кто-то попадает в облаву и их заставляют чистить тротуары бывшей столицы империи Габсбургов. Перед глазами у будущего историка – один из стоящих на коленях: это их семейный врач доктор Берггрюн, блестящий педиатр. Он еврей, и будущий историк тоже еврейка по матери, но этого никто или почти никто не знает, у нее фамилия отца. Ее воспринимают как немецкоговорящую протестантку, немку из Австро-Венгрии. Они с подругой пытаются остановить штурмовиков, те орут на них. Ее подруга очень красивая, вспоминает историк. Австрийские штурмовики не такие опытные, как немецкие, поэтому ограничиваются только криком и через какое-то время прекращают свои издевательства. Задним числом Гитта полагает, что определенную роль сыграла в этом красота ее подруги. Появление красавицы смутило молодых людей, хоть они и рявкнули на девушек. От 1941-го их отделяет три года, и они еще не привыкли к виду обнаженных молодых женщин, прижимающих к себе детей, которых поведут ко рвам, вырытым их уже казненными мужьями, отцами или братьями, чтобы убить пулей или только ранить и похоронить живыми. Будущая историк и ее подруга вмешались, штурмовики, насвистывая, бросили свою забаву, а доктор Берггрюн едва ли не отругал их за то, что они так рисковали. Позже историк узнает, что в 1943 году врач погиб в газовой камере в лагере уничтожения Собибор.
Оба они переживали одни и те же события в одних и тех же местах, но воспоминания его собеседницы полностью отличаются от воспоминаний Шпеера. Он не видел и не слышал ничего подобного во время пребывания в Вене вскоре после аншлюса. Он, в частности, видел и слышал только неописуемую радость, абсолютно спонтанную и искреннюю, которую венцы демонстрировали при проезде кортежей вермахта, очень быстро сменяющих оружие на фанфары триумфа. Он был тогда личным другом самого фотографируемого человека своего времени, главным архитектором вождя, строителем новой рейхсканцелярии и проектировщиком нового Берлина. Международные СМИ знали его как художника, создавшего нацистское оформление в Нюрнберге. Он автор факелов и вымпелов, регулярно чередующихся с нематериальными колоннами, он превратил облака в самый политико-романтический купол в истории. Его давняя подруга Лени Рифеншталь запечатлела эту работу на кинопленке. В Вене он думал только о навязчивой идее фюрера, о Ринге, до некоторой степени служащем ему образцом для парадного проспекта столицы рейха. Он существовал в кильватере фюрера, обожаемого толпами немцев и некоторыми зарубежными наблюдателями, «этого Адольфа Гитлера», как он теперь называет его с отвращением в голосе. Однако с тех пор мало что изменилось, и он по-прежнему существует в кильватере этого человека.
Он был его архитектором № 1. Он был его министром вооружения, возможным номером 2, преемником, о котором мечтали военные и промышленники. Он был заключенным № 5 в Шпандау. А сейчас он звезда историков и медиа.
Когда он вышел из тюрьмы ровно в двенадцать часов одну минуту пополуночи 1 октября 1966 года, его ждала толпа журналистов, а прилегающие улицы были заполнены людьми. Он покинул Шпандау не один; бывшего руководителя гитлерюгенда ждала та же счастливая судьба, и они вместе вышли из ворот, появившись перед собравшимися, которых было столько же, если не больше, чем на открытии кинофестиваля. Внимание мгновенно сосредоточилось на нем, освобожденном заключенном № 5, теперь уже бывшем. И с тех пор все так и продолжалось. Он действительно стал звездой, которую распознала в нем Рифеншталь, вырезая его фото из журнала.
50
Гитта впервые увидела звезду в Нюрнберге, на процессе. Она тогда ничего о нем не знала, но была поражена внешностью все еще молодого сорокалетнего мужчины – высокого, стройного, элегантного, полной противоположности вульгарным тупицам, которых судили одновременно с ним и которых он вежливо приветствовал. На протяжении всего процесса он так же предельно внимательно и уважительно вел себя по отношению к судьям, адвокатам, палачам и жертвам, свидетельствующим об ужасах режима. Он не такой, как Геринг и другие, он их стопроцентный антипод. Некоторые физические данные характеризуют личность лучше других, их обладателям проще занять место первой скрипки в оркестре, и тому есть целый ряд причин. Их черты соответствуют критериям красоты, характерным для определенной культуры, что подтверждается несправедливостью распределения обличий, существующей в природе, – у представителей кошачьих больше шансов попасть на герб, чем у таракана, паука или водяного клопа, – всякий выбор во многом определяется красотой или уродством внешнего вида. Рекламистам это известно, пропагандистам тоже, да все вообще это знают, и в глазах молодого историка, как и в глазах судей, человек, за которым она наблюдает, больше похож на хорошо воспитанного льва, чем остальные обвиняемые. Снятый с наркотической иглы и лишенный макияжа Геринг с ногтями без лака на руках и ногах ведет свою партию самонадеянно: он встает и хватает микрофон без приглашения, иронизирует, перебивает судей. Другие обвиняемые скучают, вертятся на своих стульях, некоторые выглядят сумасшедшими – Рудольф Гесс, например, бывший секретарь канцелярии рейха.
Но только не будущая звезда.
Гитте двадцать четыре года, ее пригласила на процесс одна из подруг, переводчица, и из всех обвиняемых она первым
