произошло, до или после того, как они построили сарай на берегу? Зажила ли лапка полностью, как он всегда считал, или хромота была неизбежна? Теперь, говоря об этом вслух, Нед понимал, что его воспоминания, возможно, далеко не так отчетливы, как он предполагал.
Какое это было ужасное ощущение – понимать, что факты твоей биографии размылись. Он задумался, не ускользает ли от него собственное прошлое так же легко, как когда-то скрылась в листве куница. Он обрадовался, когда жена вернулась домой. Обрадовался, что ее присутствие отвлечет дочерей и в дом вернется привычная жизнь. Но когда жена зашла на кухню и натянуто улыбнулась ему, он заметил, как напряжено ее лицо, как устало ссутулились плечи, и от радости не осталось и следа.
Девочки окружили маму, требуя внимания, не зная, зачем она ездила в город. Папа рассказал, что у него когда-то была домашняя сумчатая куница, говорили они. А это правда? Он тебе рассказывал? Или он все придумывает?
– Это правда? – Она взяла тарелку из рук Неда и в течение всего ужина расспрашивала детей об обычных школьных делах, о том, как прошел их день. Вопросы, на которые можно ответить развернуто, для упрямой Салли, прямые вопросы для неразговорчивой Грейс. Мама уклонялась от разговора, оставляя беседу детям. Нед видел неискренность улыбки жены, чувствовал, каких усилий ей стоило сохранять самообладание.
После ужина девочки разошлись по своим комнатам. Нед достал бутылку бренди. Выдернул пробку.
– Значит, дело не в белье?
Жена взяла из его руки хрустальный стакан с выщербленными краями.
– Нет. – Она опрокинула в себя крепкий янтарный напиток. – То есть не совсем.
Она рассказала, что у нее не разрыв мышцы, что она не растянула ее и не перетрудила. Рассказала, как врач подробно опрашивал ее, осматривал, искал уплотнения или отклонения от нормы, слушал дыхание и пульс и в конце концов не обнаружил ничего, что могло бы объяснить боль в груди. Как и хрипы в горле и одышку, о которых она не говорила Неду, не желая его беспокоить. Потом врач еще раз послушал ее пульс, на этот раз на запястье. Он повернул ее руку. Заметил липкое пятнышко на ладони.
– Что это? – спросил он.
И она объяснила врачу, что эта липкость всегда преследует ее в дни стирки. Спрей, который Нед и его работники распыляют над яблонями в саду и который оседает на постельном белье. Она не развешивала бы белье на улице, если бы они не забывали сообщить ей, что на этот день запланировано опрыскивание. Состав оседает на кухонных полотенцах, на рубашках, на ее коже и в порах. Химический привкус во рту, налет на языке, заложенный нос. Плотная пленка на руках после того, как она снимает все эти испорченные простыни и одежду с веревок. И химия не смывается с ткани, если она пытается перестирать белье, пусть даже несколько раз.
Нед задышал очень часто. Почувствовал боль. Опустил взгляд и увидел, что с силой сжимает пальцы одной руки пальцами другой, до боли сминает костяшки. Лицо горело, першило в горле. Он думал о том, сколько раз опрыскивал деревья. Думал о плотных перчатках, в которых работал, о том, что повязывал вокруг рта и носа лоскуты, оторванные от старой фланелевой рубашки. О тяжелых облаках смерти, парящих над садом. Он спросил, что еще сказал врач, и жена ответила, что ее записали к четырем специалистам, начиная со следующей недели.
Они замолчали. Нед знал, что должен как-то успокоить и подбодрить жену, но никак не мог себя заставить. Мысли разбегались в разные стороны, он не мог сосредоточиться. Пытался убедить себя, что врач шарлатан, что все будет хорошо. Другие специалисты во всем разберутся, возможно, это просто какая-то инфекция. Его жена человек двужильный, всем это известно, спроси любого в долине. Кто-то должен рассказать этому недоумку, этому изнеженному простофиле, явно ничего не знающему о том, из чего сделаны люди, живущие вне городской среды.
Он все еще с усилием мял костяшки пальцев, потом внезапно шумно фыркнул носом и понял, что по-прежнему часто дышит. Что в ритме его вдохов и выдохов что-то не так. Жена положила руку ему на предплечье и, заметив, что это не помогает, обняла. Это я должен тебя обнимать, хотел сказать он. Я должен тебя обнимать. Даже если на самом деле не произошло ничего страшного.
Когда он немного успокоился, жена разомкнула объятия, сделала глоток бренди, откашлялась. Это был обычный кашель, не слишком сильный или влажный, но этого оказалось достаточно, чтобы Нед опять потянулся за бутылкой. Он налил себе еще немного, попытался снова завести разговор. Безрезультатно. Слова по-прежнему спотыкались друг об друга, ни одному не удавалось преодолеть стену паники в душе. Она все росла, эта стена из лезвий.
Но кашель слышал не он один. Харриет, спотыкаясь, вошла в кухню с заплаканным лицом. Сначала Неду показалось, что она услышала рассказ матери и как-то поняла его смысл. Но девочка только сказала, что не может заснуть. Не может перестать думать о страшном звере, которого папа прятал в подвале. О том страшном диком звере. Он схватит ее, схватит и съест.
Келли опять закашлялась. Посмотрела на Неда. Снова этот давно знакомый теплый свет ее глаз, далекий, но неисчезающий. В твердом обрамлении строгости и силы. Она усадила дочку себе на колени, стала гладить Харриет по волосам и приговаривать, что под домом нет никакого страшного зверя. Он ушел в лес давно-предавно. И вовсе он не был страшным. Это была всего лишь милая сумчатая куница, дружелюбное существо, за которым присматривал ваш папа, и когда зверек поправился, они отнесли его домой, к семье. Разве это не здорово? Домой, к семье. В чудесный зеленый лес.
18
Нед,
ну вот и все. Наверное, ты уже видел новости в газете. Могу себе представить эти сводки, никакой внятной правды от них не добьешься, но поверь мне: настало время говорить «гоп», а желательно даже кричать в рупор «ГО-О-ОП!».
Самое крупное подстреленное мной за все это время существо – пеликан. Самая большая опасность, которая мне грозила, – отравиться провизией. Но все-таки неплохо быть живым и оставаться таким же красавчиком.
А вот увидишь ты меня еще не скоро. Видимо, из таких, как твой покорный слуга, будут создавать оккупационные войска. Знаешь, как это бывает: последним пришел, последним уйдешь. Хотя откуда тебе знать. Да и мне тоже, если подумать.
И если ты решил, что я после этого всего вернусь и буду наблюдать
