«Пробудитесь, юные». Мойщик посуды, потом мойщик стекол на автомобильной мойке, продавец в книжном магазине за доллар двадцать в час. По Десятой авеню я всегда крался тайком, много лет назад увидев заголовок «Убийство на Десятой авеню».
* * *
К полудню воздух нагрелся, затих, хотя далеко вверху огромные темные тучи, сгустившиеся в стратосфере, накатывались с северо-запада через Верхнее озеро из Канады. Будет страшная буря, я к ней не готов. Пробежал трусцой три-четыре мили обратно к палатке, первые капли начали падать на листья, подул серый знобящий ветер. Собрал как можно больше растопки, забросил в палатку, принялся копать топориком канавку вокруг нее, выгребая грязь и корни руками вместо лопаты. Пропотев к концу вместе с одеждой, забрался в палатку, задернул полог, вздрогнул под рокот бури – тучи грянули, сгибая деревья, ломая ветви, заливая потоками лес. Я устало заснул, проснулся только к вечеру, видя в щелке лужу на месте своего костра. Дождь по-прежнему шел, только тише, и очень холодный. Захотелось вдруг оказаться в отеле в Нью-Йорке или в Бостоне, пригревшись во сне после ланча, сорвать целлофановую обертку со стакана в желтой ванной, налить в стакан виски, долить приблизительно на полдюйма хлорированной воды, разработать планы на вечер.
После отъезда Марсии в Калифорнию я через неделю отправился следом, но разминулся с ней в Сакраменто, откуда она поехала на юг в Санта-Фе, штат Нью-Мексико. В Сакраменто я выдохся, в любом случае потерял к ней интерес: новые места, новый город всегда начисто стирают для меня недавнее прошлое. Фотографии у меня не было, а когда я старался представить ее, черты туманно расплывались, менялись, приходилось начинать заново, как бы одевая голый манекен, а тут глаз падает на пол, разъезжается рот, теряются уши. Пробуя вообразить ее с кем-то другим, ничего не испытывал; она несколько раз говорила о своем желании заняться однажды любовью с индейцем, никогда, конечно, ни одного не зная; бравый шайенн[7] с полным набором военных регалий ослепил ее, потом снял скальп. Теперь она похожа на обритую до крови коллаборационистку после Второй мировой войны во Франции на черно-белом снимке из «Лайфа». Ничего, ничего не чувствую. Может, было бы иначе, останься мы вместе, но мне не хотелось жениться. Хотелось скопить денег, поехать в Швецию, посмотреть, похожи ли на меня какие-нибудь дальние родственники, а когда выяснится, что нет, отправиться на какой-нибудь островок стокгольмского архипелага, освоить профессию рыбака, провести жизнь на судне за ловлей трески. Балтика всегда холодная, берега усеяны черными камнями. Лет через десять черкну домой записку на ломаном шведском с ошибками, которую родные для перевода понесут в местный колледж. Объявлю о решении следовать примеру прадеда, уже наплодив целый выводок белобрысых придурков вместе с толстой женщиной, которая ест одну соленую, жаренную на масле селедку.
Последний вечер с Марсией меланхоличный и сладкий. Мы сидели на качелях у крыльца ее дома, пока не стало темнеть, потом пошли по лужайке вниз к подъездной дорожке, к моему старому «плимуту». Еще было очень тепло, сухой августовский вечер, когда воздух в сумерки вовсе не освежается. Молча проехали десять миль до хижины, я, останавливаясь перед ней, лишь на несколько дюймов разминулся с его мотоциклом. И подумал, что Виктор, наверно, ушел в таверну ниже по дороге. Не успел открыть дверь, она уже вышла. Свет не горел, но я без труда отыскал выключатель у двери. В хижине чисто, хоть и поспешно убрано. Стены отделаны до половины панелями из узловатой дешевой сосны, выше неровная штукатурка выкрашена ярко-желтой краской. Окна без занавесок. Красный цветастый линолеум начисто стерт перед раковиной. Я налил ей стакан пива, допил из бутылки остаток, так как был лишь один чистый стакан. Она вроде чувствовала себя вполне непринужденно, несмотря на все безобразие комнаты, довольно изящно расхаживала, разглядывая фотографии женщин, снятых Виктором, потягивала пиво. Не налить ли еще? Нет, не надо. Потом пошла в ванную, сказала, что в раковине полно насекомых. Я зашел, мы стояли, глядя в холодную белизну раковины на мошек, дохлых комаров у сливного отверстия. Одновременно подняли глаза – зеркало посмотрело на нас с ужасающей четкостью – ее лицо, не столь загорелое в ярком свете, влажный лоб, узел длинных волос. Я стоял позади нее с таким ошеломленным видом, что она рассмеялась. Я понял, что впервые за несколько недель обрел способность трезво рассуждать, прежде ее красота была просто идеей. Она сбросила блузку, юбка упала на пол. Я почувствовал легкость, воздушность, словно видел сцену издали или во сне. Она повернулась ко мне, прижалась щекой к шее. Я ее коротко поцеловал, глянул в зеркало. Ягодицы, крепко прижатые в глубине зеркала к раковине под тяжестью наших тел, спина, гладкая, на удивление мускулистая, мои руки, темные на ее белой коже. Потом увидел свое лицо, выглядывающее из-за ее плеча, улыбнулся, высунул язык.
Гораздо позже, отвезя ее домой и вернувшись в хижину, думал, что никогда не испытывал такого огромного наслаждения, так мало об этом думая; все случившееся происходило в неком чувственном тумане, прерываясь только глотками холодной воды, несколькими сигаретами. Даже возвращение к ее дому было расплывчатым, гипнотическим. Странно думать, что девушку можно любить без слов, когда язык лишь мешает. Так всегда было с Марсией. Мы разговаривали, смеялись, часто бродили, но ласки оставались абсолютно бессловесным ритуалом. Когда впервые занялись любовью, потекла кровь, но она, видимо, не считала свою девственность достойной упоминания.
* * *
Развожу из растопки в палатке слабый трескучий костер, которого едва хватает, чтоб сварить кофе. Облачка дыхания вырываются за полог, июньский воздух почти ледяной. Люди с деньгами в Нью-Йорке всегда выглядят так, словно вот-вот отправятся на летний отдых, на две недели, на месяц, некоторые жены на лето. Барбара едет с малышом в Джорджию, где, наверно, оставит ребенка по пути в Европу. Когда я впервые с ней встретился, она казалась безнадежно испорченной, странно напоминая ягненка в агрессивном декадансе, тщательно запланированном, как некоторые девушки с определенным образованием строят жизнь на основе прочитанных ими романов. Я познакомился с ней у Ромеро, в виллиджском баре для смешанных рас, куда она явилась с долговязым негром, сокурсником по художественному классу. Громко истерически выпивала в течение часа, после чего ее друг ушел в расстроенных чувствах.
– В тебе есть мексиканская кровь? – спросила она.
– Нет, – сказал я, почти обессилев от робости.
– А похоже. Уверен?
– Ну, может, самую чуточку, – соврал я, желая угодить.
Выглядит как роскошная манекенщица, явно прекраснейшее создание, какое я в
