толкал меня в объятия неконтролируемого безрассудства. Для себя я выразил это формулой: Г + Т = Б, где «Г» — это гордость, «Т» — трусость, а «Б» — безрассудство. Верность найденной формулы будет подтверждена в ходе моего повествования. В общем, мне хорошо известно, насколько жестоки представители несчастного рода людского, как легко и с каким удовольствием они творят зло, когда им предоставляется такая возможность. Я испытал это на собственном опыте, пережил это и знаю, о чем говорю. Повторю: я знаю, о чем говорю.
Но, как уже было сказано, с годами я менялся, становился умнее, находил новые методы и способы защищаться. Одним из самых важных моих достижений в жизни стало умение презирать окружающих. Они долго пугали меня. Казались мне высшими существами. Мнение любого из них значило гораздо больше моего. Ближний представал для меня не братом, чему учит вера, а начальником, наделенным властью унижать и наказывать. Но потом я научился презирать его, и чем глубже становилось презрение, тем сильнее укреплялись мои вера в себя и самооценка. Тем счастливее я был, тем больше мира воцарялось в моей душе. Разумеется, презирать получалось не всех. На это моего таланта и умений не хватало. Но если сначала мое презрение распространялось всего на нескольких человек, со временем я научился презирать довольно много людей, достаточно для того, чтобы подпитывать чувство собственного достоинства, гордость и честь. Я убежден, что презрение к ближнему чаще является достоинством, чем пороком.
Прежде чем закончить эту главу, хочу сделать небольшую оговорку и предупредить тех читателей, которые, воодушевившись моей так называемой трусостью, исполнились презрения ко мне и решили, что надо мной можно безнаказанно смеяться. Да, действительно, я назвал себя трусом, но тут можно и поспорить. Стоит кому-то другому обвинить меня в этом пороке, как храбрая часть моей души в ярости вырывается наружу, чтобы защитить робкую. Как-то еще подростком, боясь обнаружить в себе труса, я решил испытать себя, взял нож и порезал свою ладонь. Шрам остался у меня на всю жизнь. Я никогда не понимал, трус я или смельчак. Но, вне зависимости от этого, человека опасный. И пусть эта оговорка послужит предупреждением тем, кто вознамерился испытать меня на прочность.
5
И вот, продравшись через философские отступления, мы добрались до основной части моего повествования или, скорее даже, отчета или документального свидетельства. Прежде всего хочу сказать, что не верю в сверхъестественное ни Божественной, ни человеческой природы. Как, впрочем, и подавляющее большинство людей. Если бы мы действительно верили в Бога и в то, что церковь — его законный представитель на земле, толпы разъяренных протестующих с флагами, плакатами и мегафонами заполонили бы Ватикан, епископства и церкви, требуя повысить качество жизни и создать особую комиссию, чтобы разобраться с возмутительной халатностью в вопросах судьбы, смерти, старости и назначения вечных мук в геенне огненной. От себя же добавлю, что, когда мне рассказали о Боге, ангеле-хранителе, змие и яблоке, я решил, что это очередные сказки о королях-волхвах. На этом мой религиозный опыт и закончился. Мне претят мистики и священнослужители любого толка. То же относится к знахаркам, гадалкам, чудотворцам и прочим колдунам и оккультистам.
И все же вынужден признаться, даже заявить, и готов отстаивать свою правоту перед лицом всех скептиков, и особенно доктора Гомеса, что внутри меня живет разрушительная скрытая сила, значительно превосходящая силу презрения. Иногда она позволяет мне менять жизнь тех, кто обижает меня или развлекается, издеваясь надо мной. Сила эта, к сожалению, проявляет себя не тогда, когда того хочу я — а было бы здорово, — а когда ей вздумается, подобно мистическому озарению или поэтическому вдохновению. Я уже сказал, что коплю и лелею свою злость, гнев и жажду мести, подобно скупцу, чахнущему над златом, и держу их в полной готовности для подходящего случая. И вот из этой-то подавленной концентрированной энергии, по всей видимости, и рождается моя разрушительная сила, в которой, безусловно, есть что-то сверхъестественное.
Сила эта впервые явила себя во всей полноте в моем детстве. В то время я не сознавал ее, и, вероятно, поэтому она и проснулась во мне: детская невинность позволила пробудиться магическим силам природы. Постепенно эта волшебная сила утрачивалась и заявляла о себе все реже, как я ни старался вернуть ее былую мощь. И все же кое-каких результатов добиться мне удавалось, волшебный дар оставался со мной, просто погрузившись в спячку, как вы сможете убедиться далее.
Расскажу о паре случаев из моего детства, когда эта сила дала о себе знать. Итак, у нас в школе был один учитель, знатный шутник, который очень любил издеваться надо мной. Надо мной и над моим одноклассником Бенито. Иногда доставалось ему, иногда мне. Я казался учителю смешным из-за несоответствия моей воинственной фамилии и тщедушного телосложения, только и всего. Издевки касались этого прискорбного факта. Прежде чем отпустить очередную шуточку, он замолкал, словно задумавшись о чем-то, и, дождавшись, когда класс притихнет, начинал барабанить пальцами по столу. В этот момент все уже знали, что будет дальше. Гробовое молчание нарушала только выбиваемая пальцами ненавистная страшная дробь. Она, словно навязчивый припев, навсегда осталась в моей памяти. Затем стук резко обрывался и слышалось: «Так, Марсьяль (или Бенито), а что ты думаешь по этому поводу?» Или задумчивое: «Придется просить о помощи Марсьяля (или Бенито)…» Все остальные, разумеется, обожали нашего учителя и хохотали над нами, надо мной или Бенито, хотя бы потому, что им нравилось посмеяться над кем-то другим или чтобы угодить учителю. Со временем ему даже не требовалось называть нас по имени и вообще как-то упоминать, что речь идет о нас. Стоило только начать барабанить пальцами, и класс тут же разражался смехом. Но смех этот мгновенно обрывался, когда дробь затихала. Все в страхе замолкали, понимая, что шутки закончились и продолжаются суровые школьные будни.
Мне тогда было лет одиннадцать или двенадцать. После звонка меня охватывал ужас: я знал, что в любой момент может воцариться тишина и снова раздастся жуткий стук, предвещающий, подобно зловещей музыке в фильмах ужасов перед страшными или кровавыми моментами, мой роковой час. Иногда для усиления эффекта учитель вызывал меня или Бенито к доске. Порой он словно внезапно забывал про нас и начинал как ни в чем не бывало давать классу новый материал. Разумеется, это был тщательно срежиссированный спектакль, в котором главная роль отводилась не предмету, а моей потерянной и нелепой, не знающей куда деться фигуре. Одноклассники же изо всех
