отсутствия извечного соперника, быстро слег и, снедаемый злостью и тоской, умер, подобно великим влюбленным из романов и кино.
И со мной бывало, что когда я по-настоящему, с полной отдачей, преданно ненавидел некоего человека, то не мог без него обходиться. Один раз такой человек переехал в другой город, в Толедо, если быть точным, и мне жутко хотелось перебраться туда вслед за ним, чтобы оказаться рядом с объектом моей ненависти. И пусть я этого так и не сделал, но все-таки не раз ездил в Толедо специально, чтобы отыскать его, посмотреть на него, походить за ним и испытать чувство глубокого отдохновения, потому что его отсутствие было для меня нетерпимым. По мне, гораздо проще забыть возлюбленную, чем заклятого врага.
Случалось со мной и такое, что я вдруг начинал ненавидеть человека без каких-либо причин. По крайней мере, осознанных. То была ненависть, скажем так, бескорыстная, альтруистичная. Некоторые именуют ее антипатией. Я же, из любви к точности и откровенности, предпочитаю называть это ненавистью. Слепой ненавистью, ненавистью бессмысленной. Потому что, помимо любви с первого взгляда, есть еще и ненависть с первого взгляда, пронзающая тебя внезапно при виде в толпе незнакомого лица. У меня такое произошло при встрече с теткой и нянькой Пепиты, с Ибаньесом, барменшей и еще несколькими людьми, о которых я расскажу в свое время. Мне достаточно было встретить их, чтобы возненавидеть до глубины души, и точно так же они сразу же возненавидели меня. Нас буквально поразило стрелой ненависти. Взаимной ненависти с первого мгновения. Мы встретились взглядами посреди толпы и, подобно влюбленным, поклялись ненавидеть друг друга вечно, хранить верность друг другу до самой смерти.
В свете сказанного хочу привести очень простой пример такого рода чувств, внезапно охватывающих человека. Уверен, что в процессе моего рассказа многие из вас, начиная с доктора Гомеса, проникнутся ко мне неприязнью. Будут и такие, кто не упустит шанса посмеяться надо мной. Может даже, что вы уже чувствуете эту внезапную враждебность. Что ж, будьте уверены: представляя себе ваши шуточки и отвращение, я смогу ответить вам достойно и с честью. Но, впрочем, пора заканчивать это небольшое отступление.
Есть и другие обиды, тяжкие, непоправимые, которые называются оскорблениями. Прежде всего следует отметить, что настоящее оскорбление, в отличие от незначительной обиды, всегда совершается преднамеренно, звучит твердо и громко. Каждое слово произносится сознательно, подбирается со смыслом, вколачивается в воздух, словно превращается из сказанного в написанное, увековечивается в виде документа. Кроме того, тяжкие оскорбления всегда наносятся публично, при свидетелях. И именно поэтому ситуация становится непоправимой. Дня любого тяжкого оскорбления обязательно нужен свидетель, играющий ключевую роль. Наличие свидетелей усиливает оскорбление до невероятных пределов. Более того, свидетели одним своим присутствием могут превратить малую обиду в тяжкое оскорбление. Представьте себе мужчину, оскорбляющего женщину, говорящего ей пошлости, может, даже домогающегося ее, шепчущего непристойности. Если это происходит наедине, все остается между ними, слово против слова, и дальнейшего развития не получает. Женщина, движимая стыдом, даже может предпочесть сделать вид, что ничего не произошло. Да, теперь они будут смертельно ненавидеть друг друга, но ненависть останется приватной и скрытой. Обидчику придется договариваться только со своей совестью и отчитываться исключительно перед ней. И как знать, не решит ли он, что жить с пятном на совести проще, чем с пятном на репутации, о чем говорят философы. Но стоит объявиться свидетелю, кому-то, кто присутствовал при случившемся, оставаясь незамеченным, или внезапно возник из ниоткуда, застав неприглядную сцену, и все коренным образом меняется: дело из личного становится публичным. А еще есть и другие свидетели, те, кто лично не присутствовал при произошедшем, но слышал обо всем от жертвы, поверил ей и рассказал об этом остальным. И хотя такие свидетели не присутствовали при свершившемся, они способны навредить чести не меньше, чем те, кто видел все воочию.
Помимо мести, единственным эффективным средством, чтобы смыть тяжкое оскорбление, остается старая добрая дуэль на шпагах или пистолетах до смерти или первой крови по решению самих дуэлянтов. И мне кажется невероятной и нестерпимой глупостью, что государство вмешивается в суверенные дела граждан, запрещая это средство. Само существование и реальная угроза дуэли служили бы предупреждением тем, кто всегда держит наготове какую-нибудь колкость, зная, что никто не призовет их за это к ответу. Кто-то, возможно, скажет: «Но это же варварство!» Отвечу, что в свете тех зверств и ужасов, на которые способен человек, дуэль представляется мне практикой в высшей степени благородной и цивилизованной. Вместо того чтобы запрещать ее, следовало бы расширить поединки со злодеями и клеветниками, разрешив дуэли и женщинам. Им тоже нужно защищать свою честь и доброе имя. Таково, по крайней мере, мое мнение. Здесь я, пожалуй, остановлюсь, дабы чрезмерно не увлекаться.
В завершение главы приведу один пример того, что представляется мне образцом поведения в этом непростом и утомительном мире оскорблений и сатисфакций. В IX веке, во времена мавров, в Кордове жил святой отец по имени Эулохио, призывавший своих последователей искать мученичества, в котором он видел высшую славу для христианина. Для этого они должны были публично хулить Мухаммеда и мусульманские обряды, чтобы их приговорили к смерти. В то время подобные прегрешения карались смертной казнью. Сам Эулохио добился того, чтобы его обезглавили, стал мучеником и обрел святость и место в раю. Для меня это пример человека последовательного в своих действиях. Не то что окружающие нас трусы и самозванцы.
4
Прекрасно понимаю, как раздражают читателя философские отступления, но в данном случае это не какая-то пустая болтовня, а часть меня самого. Подражая философам, могу заявить, что я — это я и мои рассуждения. Возможно, теперь вам будет понятнее, почему, претерпев за свою жизнь такое множество незначительных обид, я храню в памяти их все и каждую, помню так отчетливо и ярко, словно это случилось вчера. Некоторые все еще ранят меня, боль от других поутихла, есть и такие, от которых я почти или полностью исцелился.
Было время, когда наносимые мне обиды воспринимались как одна бесконечная пытка. Я раскладывал их по полкам своей памяти и то и дело возвращался к ним, чтобы изучить получше. Ничего не мог поделать и жил буквально одержимый своими обидами и терзаемый ими. Так было в моем детстве, отрочестве и юности. Многие получали удовольствие, обижая меня и заставляя страдать. Я никогда не был ни дерзким, ни смелым, скорее безрассудным. И безрассудство это коренилось в моей трусости, безнадежной трусости: именно недостаток смелости
