— хороший способ, которым пользовался еще Сократ и к которому сегодня прибегают сыщики, следователи и журналисты, что это поможет мне привести мысли в порядок и двигаться прямо к цели, не теряясь в дебрях риторики и литературных отступлений. Не теряясь'. Да что он вообще понимает?! Закончу на сегодня тем, что отвечу доктору Гомесу, а заодно и всем, кто, возможно, прочтет эту историю, что вне зависимости от того, привожу ли я факты или рассуждаю об абстрактном, и оттого, где и в какой момент времени я это делаю, я никогда не говорю ничего просто так, и моя история тому свидетельство. Повторю: я никогда не говорю ничего просто так.
2
Что ж, к неудовольствию доктора Гомеса и легкомысленного читателя, ищущего лишь забавы и развлечений, я начну именно с философского отступления, которое призвано помочь человеку внимательному понять мой образ мысли, чувств и бытия, что, весьма вероятно, пойдет ему на пользу. За свою жизнь я претерпел бессчетное множество обид. И снова сварливый читатель не удержится от комментария и скажет: «Как и любой другой из нас». Но это не так. Меня обижали гораздо чаще других. Само собой, многие не придают значения обидам, легко забывают их или, по крайней мере, говорят, что забывают, да еще и бахвалятся этим. Некоторые даже остаются добрыми друзьями с обидчиками. Но со мной такого не случается, и обид я, разумеется, не забываю. Да и если бы захотел это сделать, каким же образом? Попросту удалить их из памяти? Вести себя, словно ничего не произошло? В лучшем случае можно притвориться, что никаких обид не было, но стереть их из прошлого не получится. Случившегося не исправить и не отменить. Лишь самым могущественным тиранам удавалось на время переписать прошлое по своей прихоти, но впоследствии правда все равно неумолимо брала свое.
Сторонники забвения и прощения склонны утверждать, что большинство оскорблений — плод сиюминутного помутнения рассудка или гнева, неловкой попытки выпустить пар или необдуманного порыва и что достаточно простых извинений, чтобы найти оправдание обидчику. Не хочу сказать, что такого не бывает, но все же обидчик глубоко убежден в том, что говорит. Просто обычно его сдерживают социальные нормы, корысть, страх и притворство. И только потеряв в какой-то момент контроль над собой, он позволяет себе откровенно высказать все, что думает. Обидные слова не появляются из ничего. Если кто-то назвал тебя дураком, профаном и напыщенным индюком, скорее всего, он так и считает, причем не только в данный момент, но и в состоянии спокойствия и уравновешенности. Любовь к истине и благоразумие подсказывают мне, что забывать обид не следует. Да и вообще, другого человека проще узнать и по-настоящему понять, когда он разгневан и выбит из колеи. Это похоже на то, как психиатры анализируют наши сны, какими бы причудливыми они ни были, пытаясь обнаружить в них самые сокровенные тайны нашего сердца. Обиды следует воспринимать всерьез, даже если те кажутся случайными, ведь они приоткрывают завесу скрытого и запретного. Истина часто прячется в области иррационального.
Что же до извинений как способа загладить обиду, то такое решение весьма сомнительно. Даже когда они приносятся публично, как и должно быть, то все равно остаются условностью, пустой формальностью. Именно публичность, а не искренность придает им силы. Их суть скорее не в поддержке пострадавшего, а в каре для обидчика. В результате лицемерие, с одной стороны, и незначительность наказания, с другой, приводят к тому, что извинения всегда принимаются через силу, как меньшее зло. А все потому, что раскаяние приходит с трезвым расчетом и может быть притворным, в то время как порыв гнева — непроизвольный выплеск души и сымитировать его невозможно. Безрассудная прямота вызывает у меня больше доверия, чем позднее расчетливое раскаяние. Впрочем, хотя любое извинение оставляет тень сомнения, это, безусловно, пусть и весьма грубый, но все же необходимый общественный инструмент, который, возможно, и не исцеляет от боли, но, по крайней мере, позволяет смягчить ее.
Есть те, кто утверждает, что в процессе притирки к другим людям малые обиды неизбежны и потому, дескать, на них не следует обращать внимания. Скажу на это, что их вполне можно избежать, даже в значительной мере. Я, к примеру, никогда и никого не обижал. И не оттого, что у меня не возникало желания или не было причин. Просто всегда сдерживал себя. Умел вовремя замолчать. Вероятно, потому, что мне известно, как больно ранят оскорбления и насколько они могут истерзать чувствительную душу. Впрочем, в отношениях с ближними я всегда крайне осторожен. Не то чтобы мне чужды страсти, разрушительные порывы и жажда мести, но я умею взять себя в руки и приберечь злобу на потом. Накопить побольше, сохранять и лелеять ее до подходящего момента. Повторю: сохранять и лелеять до подходящего момента.
3
За свою жизнь я не только испытал немало обид, но еще и много ненавидел, всегда молча, за надежно закрытыми дверями. Кто из нас не натачивал свой нож во мраке? Кто не скрашивал одиночества, смакуя надежду поквитаться? Вряд ли ненависть наука или искусство, но уж точно и не примитивное и пошлое чувство. Она требует определенных приемов, навыков и опыта, понимания хитростей и тонкостей и даже некоторого изящества. Всем нам известно, что есть ненависть и, хотя бы теоретически, что она связывает людей ничуть не менее, а иногда даже и сильнее любви. Определенно существует как минимум два типа ненависти: та, которая заставляет тебя держаться от ее предмета подальше, презирать его и не желать ничего слышать о нем (ненависть, приправленная безразличием), и та, которая, напротив, порождает такое влечение и эмоциональную связь, что ты жить не можешь без этого человека, нуждаешься в его присутствии, его тепле и внимании. И вот эта вторая ненависть как раз очень похожа на любовь. Здесь мне вспоминается история, которую рассказывала моя мать: ее дядя, лежа на смертном одре, изъявил в качестве последней воли желание, чтобы некий Алехо, его друг детства и тайный враг на протяжении всей жизни, никогда не узнал о смерти дяди и не смог ей порадоваться. Мама говорила, что семья исполнила его волю и сообщила Алехо, что покойный перебрался жить к родственникам за границу. Бедолага расспрашивал, куда именно, в какую страну, в какой город, нет ли у них адреса или телефона этих родственников, но семья отделывалась неопределенными ответами. Так вот, этот Алехо, по словам моей матери, весь извелся от неопределенности и
