не слышно ни звука. Здесь больше никого нет, никто не догоняет и не обгоняет меня в этом доме, покинутом его хозяином.
Что мне делать, когда я одна, а Уильям и Гарри спят?
Ни фильмы, ни книги не приносят мне утешения, пустоту внутри трудно заполнить, я не могу ни на чем сосредоточиться, мои проблемы поглощают меня целиком. Я погружаюсь в небытие: мужчина, которого я любила, уходя, забрал с собой мои мечты.
Мне остается только одно развлечение – светский балаган, шум пустых разговоров: вот он, как ни странно, меня успокаивает. Я отдаюсь этой болтовне, чтобы ненадолго забыть о своих упреках в адрес той, которая не сумела удержать своего мужа, у которой нет ни умений, ни талантов, лишь немного молодости и красоты. Но этого ей не хватило.
Платье мести.
Я ищу приглашение, оно должно быть где-то на моем столе среди кучи писем. Вот оно, приглашение от журнала Vanity Fair в галерею «Серпентайн». Я не очень разбираюсь в современном искусстве, но это благотворительное мероприятие, а ради них я готова потерпеть любые светские условности.
Ничего не загадывать, играть свою роль, надеть лабутены на высоких, как ходули, каблуках, и черное облегающее платье от моей греческой подруги Кристины Стамболиан – платье соблазнительницы, роковой женщины, которая никому не даст себя одурачить.
Все это звучит довольно безобидно, но вы не можете себе представить, какой шок я испытала, когда не узнала себя в зеркале. Для меня это приятный шок. Я стала кем-то другим.
В этом наряде имени моей свободы я вышла из дома, в равной мере движимая отчаянием и желанием танцевать. Танцы и отчаяние всегда идут рука об руку. Это потребность казаться яркой, когда что-то внутри тебя потухает.
Меня встречает директор галереи. Всюду трещат затворы фотоаппаратов, из толпы доносится вопрос: «А где ваши дети?» Я парирую: «В постели!»
Все заливаются смехом. У меня образуется целая свита. Ох, не так я представляла свою жизнь: я мечтала о загородном домике, любящем муже и куче детей.
Журналисты не упустят возможности зацепиться за мое черное платье, его окрестят «the revenge dress» – «платье мести». Никто не видит, как сжимается мое тело и сердце под этой броней, созданной, чтобы обмануть весь мир и отправить ложный сигнал: посмотрите, как я сияю, мне нет никакого дела до всяких признаний Чарльза!
Раз – и нет принцессы Уэльской, нет шляпок в тон костюмов: да здравствует Диана-Мэрилин!
Я едва узнаю себя, ведь публика пугала меня: как так вышло, что я позволила себя приручить? Мне целуют руки, я любезничаю, «ciao[25], yes, see you soon, of course, darling…»[26], как когда-то миссис К. Я заставляю себя, и в конце концов мне вполне удается ей подражать. Прощай, мир аристократов, и здравствуй, мир снобов. Шампанского? Yes! Теперь я так тоже умею. Я купаюсь в шампанском: снобы веселятся от души. Быть в обществе принцессы – пусть бывшей, пусть даже разжалованной, отвергнутой – это все равно престижно. Я принимаю приглашения, которые сыпятся на меня десятками, я свободна, у меня больше нет никаких обязательств перед короной. Я стала опасной, дворец нацелит на меня свои пушки. Я легкая мишень. Чарльз исчез, и все его телохранители вместе с ним, меня больше никто не защищает: я потеряла всяческую ценность. Ничто больше не связывает меня с принцем Уэльским.
В галерее «Серпентайн» я пообщалась с людьми. Пообщаться с людьми – значит не пообщаться ни с кем. У меня не было ни одного настоящего разговора, ни одной личной беседы в каком-нибудь укромном уголке. Нет ничего, только пузырьки, шампанское, музыка – «It’s a good day for singing a song, and it’s a good day for moving along…»[27] – светская элита встречает меня с распростертыми объятиями. И да, это «прекрасный день, чтобы петь и двигаться дальше». Ко мне подходит мужчина, и я позволяю ему закружить себя в танце, красуясь в своем «платье мести». Я смеюсь – шампанского, еще шампанского, у меня кружится голова. Мы напеваем «It’s a good day», и я по-прежнему главный хит продаж. Мой муж рассказывает о своих изменах на телевидении, наш брак – это провал, на мне черное платье, но сегодня хороший день, ведь так поет Пегги Ли.
Дверь моего лимузина захлопывается, водитель жмет на педаль газа, спектакль окончен, пора возвращаться в Кенсингтон, в окне проносится Лондон, Темза, Гайд-парк, я закрываю глаза и ненадолго засыпаю. Эльза садится ко мне на постель и спрашивает, можно ли ей побыть в моем сне. Юная, красивая, простая, живая – именно такой я ее и представляла.
Она говорит со мной о Чарльзе: «Забудь о нем, пускай он идет к черту! Что с тобой сегодня, Диана? Ты загадочная, демоническая, обворожительная. Глядя на тебя, можно запросто потерять голову…»
Я протягиваю руку, хочу дотронуться до нее, но меня будит голос водителя: «Мэм…» Мы приехали в Кенсингтон. Эльза вернулась в страну книжных героинь, оставив меня на растерзание адвокатам, которым мне нужно написать. Откровения Чарльза имели пагубные последствия для наших детей. Бедная я, несчастная, мой плотный график нисколько не избавляет меня от роли страдалицы.
Меня ждут во всем мире, но только не в Англии… Здесь правит «Фирма», она своего не упустит. Моя новая жизнь обязывает меня оставлять детей во дворце на время любых путешествий.
Без храпа Чарльза я хуже сплю. Когда он удостаивал меня чести прийти в супружескую постель, его шумное дыхание убаюкивало меня.
Вчерашнее празднование дня рождения королевы-матери было еще скучнее и напыщеннее, чем обычно. Я стараюсь поменьше пересекаться с Чарльзом, хотя он меня больше не пугает. Ведь я уже не та девчонка в скромных балетках, которая прячется за спиной своего мужа, я ношу туфли на шпильках, облегающие юбки, выступаю на публике, я стала Дианой – без титула и фамилии. Все знают меня по имени.
На площадке перед отелем «Хилтон» я торжественно объявляю собравшимся там журналистам, что решила освободить себя от большинства королевских обязанностей: «Я надеюсь, что в ваших сердцах найдутся силы, чтобы понять меня и дать мне время и пространство для жизни, которых мне так не хватало в последние годы». Ну вот и все, дело сделано. Я освободила себя силой собственных слов.
Я хотела бы стать послом по особым поручениям всех угнетенных людей, использовать свои так называемые целительные способности на мировой арене, съездить в Японию, в Нью-Йорк, познакомиться с Генри Киссинджером, организовать гуманитарные миссии по всему миру. Я хочу не просто одаривать людей своей улыбкой, а способствовать объединению гуманитарной, политической и духовной сфер жизни. У меня было время подумать, какую роль я могу здесь сыграть,
