Трещина - Олег Ивик

Ведь я привык к Аиду или к Небу,

Но говорят, что есть еще – Земля.

Я шел, отвергнув все соблазны Рая,

Сатори, поманившее вдали…

Забыв Христа, и Лао-цзы, и Кайю[27],

Рубя мосты, сжигая корабли.

И у дороги, в зарослях каннабис,

Явился Джа, сияньем озарен.

Он строго вопросил меня: Quo vadis?[28]

И я ответил честно:

– В Вавилон!

Женька Арбалет

Фантастические грозы раскалывали в то лето небо над Гвандрой. А потом радуги – от одного хребта до другого – собирали небо обратно, чтобы полуденное солнце могло сиять для нас. Для нас струились рассветы и полыхали закаты. Для нас всходил над горами месяц и сыпались в лес тяжелые августовские звезды. Мы уже не загадывали желаний – мир и так принадлежал нам, а мы принадлежали друг другу. Нас сжигала постоянная жажда. Мы занимались любовью на альпийских лугах и на горячей хвое в тени кряжистых сосен, на прожженных солнцем валунах и в ледяной пене водопадов. Зарницы и радуги озаряли наши оргазмы. Нет, жизнь сама была сплошным оргазмом, и мы пульсировали в такт со Вселенной.

Однажды мы собрали лагерь и двинулись к леднику Гвандры. Было жарко и сухо. Мы прошли лес, где когда-то, усталые и мокрые, ставили палатку и доедали последнюю пачку хлебцев. Этот лес принадлежал нам, он жил в наших воспоминаниях, и мы помнили, что были счастливы в нем… Мы прошли ледник, где когда-то нас поливал дождь и где Ирина чуть не по пояс провалилась в снежную дыру. Это было хорошее воспоминание, потому что тогда мы преодолели все, не раскисли и не сникли. А сейчас ледник сам ложился нам под ноги, и горячий ветер овевал наши лица, и путь до перевала оказался таким коротким, что мы просто не могли понять, где же мы успели так устать когда-то… Мы прошли ледник Мырды и взглянули издали на нашу трещину – она не стоила особого внимания, потому что теперь мы знали, что бессмертны… Но сам ледник был хорош, Ирина сказала, что он ей нравится, и я ей его подарил. Еще я предложил ей выбрать самую красивую гору. Она выбрала Пирамиду, и ее я тоже ей подарил… На Верхних Мырдынских ночевках мы встретили каких-то робких новичков – они с ужасом смотрели, как мы сходим с ледника с одним рюкзаком и одной страховкой на двоих. Они не знали, что нам теперь вообще не нужна страховка, но мы не сказали им об этом, потому что они бы не поняли. Если кому-то из них сильно повезет, он сам все поймет однажды…

Мы ели хычины в коше и слушали щебет каких-то девчонок-альпинисток. Они только что закончили восхождение и явно старались произвести на нас впечатление, хотя и сидели за другим столиком. У них были свежие личики, и они, судя по всему, были вполне себе крутыми горниками. Но я смотрел на лицо Ирины – нежный изгиб ее губ, тонкая морщинка на переносице, ягодный сок на щеке… В ее сине-зеленых глазах полыхали наши ледники и наши грозы… Как можно любить кого-то другого? Как я сам мог жить с кем-то другим? …И когда мы пришли на Кичкинекол, я подарил ей еще и свой ручей – тот, что на левом берегу, под березами, где цветет иван-чай и одинокий шиповник алеет на фоне серого валуна. Этот куст шиповника я тоже ей подарил. И решил, что, пожалуй, хватит, потому что столько подарков она не сможет унести с собой, они перемешаются и потеряются по дороге. Но она уверила меня, что ничего не потеряет и будет хранить их вечно.

Мы сидели ночью у ручья, который теперь принадлежал Ирине, слушали, как он журчит, и читали друг другу стихи. Очень часто один из нас начинал, а второй подхватывал. Мы знали наизусть почти одно и то же, но я не удивлялся – так и должно было быть. А потом она прочла несколько стихотворений, которые я слышал впервые, я даже не смог угадать автора, и она сказала, что написала их сама. В основном это были перепевы греческих мифов… Мне запомнились стихи о Медее. Там говорилось, что Медея была для Ясона лишь приложением к золотому руну. Да и вообще, греческие герои рассматривали женщин лишь как побочный результат своих подвигов. Победил чудовище, завоевал город – заодно прихватил в жены какую-нибудь местную царевну. Но скоро у Леды родится Елена, которая отомстит за всех женщин: тысячи мужчин погибнут за ее красоту. Собственно, с этого времени женщины и начнут править миром… Мне эти стихи показались немного феминистскими. Ирина совсем не похожа на феминистку, и меня она слушается почти беспрекословно. Но кто их знает, этих женщин. Они – существа загадочные. Я только одно наверняка понял из этих стихов: у Ирины и раньше не все так уж благополучно было в жизни. По большому счету, у нее, наверное, не было по-настоящему близкого человека. Ну, по крайней мере, тогда, когда она эти стихи писала. Но может, это очень старые стихи? Ей ведь уже столько лет, что страшно подумать… И я расчувствовался и подарил ей звезду из созвездия Кассиопеи. Ее она точно не потеряет, потому что Кассиопею почти всегда видно на небе, по крайней мере в наших широтах. Ирина сможет любоваться ею, когда от ледника и ручья у нее останутся лишь смутные воспоминания… И даже когда ледник растает, ручей иссякнет, а наши нынешние тела превратятся в цветы и травы, эта звезда будет гореть над миром и помнить о нас.

Стихи Ирины

Жалоба Медеи

Когда бы не Елена,

Что Троя вам одна, ахейские мужи?

О. Мандельштам

Когда бы не руно, что я одна – Ясону?[29]

Кто б Ариадну взял, когда б не эта нить?[30]

Геракл в бою пленил царицу амазонок[31],

Но пояс – не ее – он жаждал захватить.

Герои алчут дел, и подвигов, и славы,

А жен себе берут – с добычей заодно…

Ареса дочь они сгубили для забавы,

И Ариадна пьет печальное вино…

Но есть на Небе суд, и есть богиня Дике…[32]

Оракул нам предрек отмщение обид.

Орфей уже погиб в тоске по Эвридике,

И жатву во сто крат обильней ждет Аид.

…Эрида плод растит – близка ее победа[33],

И с лебедем уже

взошла на ложе – Леда…[34]

Женька Арбалет

Я знал, что весь мир лежит у наших ног, но легкость, с которой мы нашли попутную машину, удивила даже меня. Группа альпинистов возвращалась в Ростов на микроавтобусе, и у них было несколько свободных мест. Ирина пыталась сунуть им деньги, но они не взяли. Тогда она купила всем по две бутылки местного пива в Карачаевске. Я не мог в этом участвовать – у меня не осталось ни копейки. Последние свои деньги я истратил в баре Узункола – мы с Ириной несколько раз заходили туда перекусить, пока стояли на Кичкинеколе.

Я не знал, что буду делать в Ростове и надолго ли туда еду, – ни один из нас этот вопрос не поднимал. Я не представлял, как мы расстанемся с ней. Но как я буду жить у нее в Ростове, я представлял еще меньше.

Ирина дремала, положив голову мне на плечо, а я смотрел в окно. Горы становились все ниже и ниже, предгорья сменились плоской степью. Солнце садилось в оранжевые облака, когда мы проехали Кисляковский поворот. Прошло чуть больше месяца с того дня, когда Андрей Петрович высадил меня здесь поздно ночью. Он, наверное, давно уже вернулся в Москву – сидит в своем кабинете, такой же, как месяц назад, только слегка загорел и волосы слегка поблекли. И ждет следующего лета…