глаза видел, как Альда рисует в нашей тетради. Она смеялась и строила рожицы за Брендиной спиной, а потом подняла тетрадь и показала свой рисунок – Бренду, а над ее головой знаки, как на долларовых купюрах. А я всё разговаривал с Брендой, рассказывал, когда идут паромы в Комо, и предложил как-нибудь вместе туда поехать.
– Я была бы очень рада, – сказала Бренда.
Альда же подняла тетрадь с новым рисунком – она нарисовала большое сердце у тех знаков доллара и обвела всё это. Держала тетрадку в воздухе, но осторожно – так, чтобы Бренда не увидела, – и ухмылялась. Но тут посетители начали ее звать, требовать свои заказы, и Альде пришлось быстро опустить тетрадь и вернуться к работе.
– Можем завтра поехать в Комо, если ты не занят? – спросила Бренда.
– В каком смысле – занят?
– Ты вот прям совсем ничего не делаешь здесь?
– Здесь, на вилле? Мадам Фландерс, я вас умоляю! – воскликнул я.
– Да хватит уже выкаблучиваться, – сказала она, но улыбнулась.
Я в тот момент понял, хотя ни с кем этим наблюдением и не делился, что стал значительно лучше говорить по-английски и всё больше понимать. Порой я говорил слова, непонятно откуда попавшие в мой лексикон – то ли из фильмов, то ли из песен, что вероятнее. И алкоголь мне не мешал: я всё прекрасно помнил и понимал значения слов. Говорил я теперь гораздо более свободно. Бренда тем временем сказала, что ей нужно бы вернуться на виллу: она забыла позвонить своей семье в Нью-Йорк, мужу и дочери.
– Хорошо, я пока еще тут посижу немного, – сказал я.
– На завтра договорились, едем в Комо? – спросила она.
– Да, договорились, можем пойти на паро́м в районе полудня, чтобы вернуться к вечеру, – сказал я.
– Хорошо, тогда встречаемся на вилле и идем на паром около полудня, отлично, – сказала Бренда, попрощалась и ушла.
Я остался за стойкой, ожидая, когда народ разойдется и когда освободится Альда, чтобы порисовать с ней. Хотя что тут рисовать? Я взял нашу тетрадь и перерисовал ее рисунок с долларами в воздухе и большим сердцем рядом с тем, что должно было представлять нас с Брендой. Потом я взял карандаш и начал думать, как нарисовать дружбу между мужчиной и женщиной, как Альде объяснить через рисунок, что между нами с Брендой ничего нет. Альда вся была в работе, но видела, как я размышляю над раскрытой тетрадью, и посмеивалась. И тут я понял, что не знаю, как эту дружбу нарисовать. Наверное, у меня совсем мозги отказали, не мог ничего придумать. Я встал из-за стойки и сам налил себе ирландского виски. И, выпив, понял, что теперь мозги встали на место. Я не рисовал того, чего не умею. Я рисовал то, что умею, то, что нарисовать было легче, что было ясно и точно. Я нарисовал голую Альду и голого себя рядом с ней – чтобы было понятно, что это я, себе нарисовал на плече татуировку с бутылкой. Вот, значит, нарисовал это и продолжил пить. Альда, проходя мимо с бутылками и стаканами, бросала взгляды на этот чертеж, потом на меня и смеялась. Работы у нее было много: люди не расходились, но и мне было чем заняться, я пил виски и рисовал разные глупости, а потом положил Рокфеллеровы деньги на стойку и вышел на улицу. Альда вышла за мной, вернула мне деньги, и мы поцеловались.
– Чао, приходи завтра, – сказала Альда по-итальянски и хлопнула меня по плечу.
– Чао, – ответил я ей по-сербски[21].
25
По дороге к Белладжо тут и там валялись лопнувшие плоды граната.
Раньше я их не замечал, только сегодня вдруг обратил на них внимание.
От виллы меня тошнило. Просто такой был день. Не знаю, определенных причин не было, ничего не случилось, просто я не мог там находиться. Приближался день возвращения в Белград – вероятно, поэтому было так тяжело: мне не хотелось уезжать с этого холма, из своего номера на вилле, откуда было всего десять минут ходьбы до озера. Тут у меня было всё. Мне позволили месяц жить в раю, но только месяц, а потом – назад. Мне не хотелось возвращаться в родной город. Наверное, никому бы не хотелось на моем месте.
Поэтому на виллу я не пошел. Сел на скоростной катер и отправился в Комо около полудня, без Бренды. Хотелось побыть одному. Я погулял по городу – теперь я знал большинство основных улочек и уже не терялся. Пообедал в ресторанчике, после чего снова отправился гулять и наткнулся на один хороший бар. Выглядел он как дорогое место, если судить по отделке, но внутри было тихо, людей было немного и музыка не играла. Как раз то, что мне было нужно. Я зашел и сел за стойку. Было дорого, как я и предполагал, я заказал только одно пиво. Час спустя я увидел, как бармен общается в углу с крупным лысым мужиком в длинном кожаном пальто. Перекинувшись с ним парой слов, бармен пошел к входной двери и закрыл ее на ключ. Я не понял, что произошло, было всего пять вечера. Когда бармен вернулся за стойку, я спросил, что происходит и почему он закрыл заведение. Он мне ответил, что некий русский снял весь бар на целый день, и головой показал на того лысого, с котором он говорил, мол, речь про него. По словам бармена, такое тут не редкость. Русский же сидел за стойкой спиной к стене, и пара телохранителей стояла слева от него у окна. Дверь закрыта, поэтому новых посетителей не было. Но те, кто уже оказался внутри, могли сидеть сколько захотят, пить, сколько им вздумается, и уйти когда угодно, а тот русский платил за всё. Но войти никто не мог. Я спросил у бармена, кто этот русский, чем он занимается. Тот мне ответил, что он без понятия и ему всё равно – здесь таких много, у всех много денег, все с телохранителями, все готовы платить за всех, лишь бы их никто не трогал и было спокойно. Тогда я заказал «Джеймсон», сразу двойной, раз за это платится деньгами российского происхождения. В тот день Рокфеллер мне был не нужен. Я сидел за стойкой и пил виски, а у бармена тем временем работы было всё меньше: люди постепенно уходили из бара, причем явно не из-за того русского – тут к
