на аперитивы, потом на обед. Ко мне подбежал ужасно счастливый Махатма.
– Слушай, вечером по телевизору будет матч «Интер» – «Реал», и я тоже смогу с тобой посмотреть, потому что все уйдут на какой-то концерт. Мне важно, я поставил на этот матч, – сказал он мне.
– И на кого ты поставил?
– Так на «Реал» же, на испанцев, а на кого же еще?!
– Почему?
– Как почему? Достали меня итальянцы, – сказал Махатма.
– И сколько ты поставил?
– Много.
– Так сколько в долларах?
– Пятьсот.
– Слушай, брат, да это ж и правда много. Тебя настолько итальянцы достали?
– Меня всё достало.
– Что именно, почему?
– Да не знаю я. Просто всё достало. Наверное, потому что живу в Италии.
– Ну так живи ты в Испании, было бы то же самое. Ты бы тогда на Италию ставил?
– Ну да, живи я в Испании – ставил бы на итальянцев, точно.
Он налил мне бурбон, а когда появились другие гости, пошел им наливать. Появилась Бренда и тоже взяла бурбон.
– Как ты, всё хорошо? – спросила она.
– Да, а что?
– Ты вчера так внезапно ушел и выглядел вообще не здоро́во ни разу, – сказала она.
– Госпожа Бренда Фландерс, так это было вчера, – ответил я официальным тоном.
– Да ну блин, хоть ты нормально со мной разговаривай!
– Ладно, Бренда, хорошо, извини… Господин Махатма, не будете ли вы любезны еще два бурбона – для моей подруги Бренды, чтобы немного прийти в себя, и для меня, разумеется.
– Ну разумеется, сэр, само собой. Вам как обычно – подлить чуть побольше?
– Конечно, сэр, благодарю вас, и нашей подруге Бренде тоже.
– Пожалуйста, сэр, извольте, и даме тоже.
– Благодарю, сэр, вы очень любезны, – ответил я.
Он налил нам обоим по двойному бурбону. Бренда рассмеялась – так мы смешно с Махатмой разговаривали – и взяла предложенный ей стакан.
– Только я столько не выпью! – воскликнула она.
– Мадам Фландерс – извините, что я напрямую к вам обращаюсь, – вы просто отнесите ваш недопитый напиток в столовую, будьте так добры, на него найдутся охотники, – сказал ей Махатма.
Бренда постоянно смеялась. Мы пошли в столовую и сели вместе за большой стол. Ее засыпали вопросами о том, чем сейчас занимается ее супруг, ей было неприятно, но она вежливо отвечала всем, а я тем временем заменил свой пустой стакан на ее, почти нетронутый, и похлопал ее по плечу, мол, держись, я с тобой. Это ей было приятно. Потом я всё выпил, съел обед и выбежал наружу, оставив ее там пообщаться с людьми.
Ушел в свой номер отдохнуть немного.
* * *
Той ночью после ужина всё было готово к нашему с Махатмой плану – вилла осталась в нашем полном распоряжении. Грегорио убежал домой пораньше, все гости ушли на концерт, который проводился на одной из четырех вилл, что были на холме. Сюда приехал какой-то известный квинтет. Бренда тоже ушла на концерт – ей пришлось. Госпожа Белла сказала перед ужином, что и мне стоит сходить, но я извинился и объяснил, что по телевизору будет трансляция матча, который много для меня значит. Конечно, она была не в восторге, однако сказала, мол, без проблем; сама она тоже шла на концерт, поскольку так было положено. Махатма сказал, что вина больше нет, но я могу взять с собой пиво. Я взял несколько бутылок «Туборга» и большой бокал, зашел в залу с телевизором, сбросил пиджак и галстук, расстегнул рубашку, включил телевизор и, устроившись поудобнее, завалился на диван. И закурил: вокруг не было никого, кому бы это помешало. Вскоре ко мне присоединился и Махатма.
Я прямо почувствовал себя Джоном Маршаллом – это один из прошлых владельцев виллы Сербеллони, уже давно почивший старик, о котором я недавно прочитал. Трансляция началась. Я положил ноги на столик и закурил. Махатма смотрел матч, стоя рядом со мной.
– Чего не садишься? – спросил я его.
– Я не могу, персоналу строго запрещено сидеть в комнатах на вилле, – сказал он.
– Почему?
– Почему? Потому что мы прислуга! Такие правила, у меня семья есть, и не надо до меня докапываться! – сказал он. Наверное, нервничал из-за своих пятисот долларов.
– Ну да, но ведь на вилле никого нет, и госпожа Белла тоже ушла на концерт.
– Да, но, может, не все туда ушли, и кто-то может вернуться пораньше. Слушай, у меня коллегу уволили три месяца назад. Он сидел тут и смотрел телевизор, кто-то из гостей прошел, его увидел и настучал госпоже Белле. Может, ты и не понимаешь, но не все гости такие, как ты. Один гость три дня назад пожаловался на меня госпоже Белле, и знаешь за что? За то, что я у него вежливо спросил, не холодно ли ему в сандалиях. Она вычтет тридцать процентов из моей следующей зарплаты, и такое уже было, это не первый раз. Еще раз облажаюсь – и она меня уволит.
– Да ты гонишь? – удивился я.
– Не гоню, говорю на полном серьезе, – сказал Махатма.
– Это тот тип из Новой Зеландии? – спросил я.
– Ну наверное, черт его знает.
Я убрал ноги со стола. Потушил сигарету. Ведь из-за этого его тоже могли уволить. Быть Джоном Маршаллом сразу расхотелось. А я ведь знал, кто носит сандалии – муж госпожи Милиты, этот дурачок Ричард. Отвратительно, что есть люди, которые испытывают удовольствие от того, что кто-то ниже их, от того, что могут кем-то помыкать. Этот Ричард, в своем смокинге с галстуком-бабочкой, здоровается со всеми вежливым кивком, улыбается, а потом за столом клянет на чем свет стоит австралийцев, и, наверное, не их одних. Его, видите ли, задело, что к нему темнокожий официант вообще обратился, тем более с вопросом о сандалиях – с невинным, вежливым вопросом. Я даже не сразу в это поверил. Махатма упрямо стоял, сложив руки на груди, и смотрел матч. Конечно, ему здесь хорошо платили, он мог содержать на эти деньги всю семью, и ему даже в голову не приходило сесть в кресло. Ему нужна была эта работа, хорошая работа. И это тот бред, который всегда, везде и всюду следует за людьми по пятам, где бы ты ни был, куда бы ты ни приехал. Махатма стоял, а я сидел и пил пиво. А потом Махатма потерял свои пятьсот долларов: итальянцы в итоге победили. Махатма был страшно расстроен и зол, выругался на своем языке и ушел, не забрав бутылки из-под пива и бокалы. Забыл. Я убрал их вместо него.
После матча в коридоре я увидел
