птицы. Потом еще одной, и еще. Постепенно птичьих голосов становилось больше – опять все защебетали и запели. И тогда я понял, что беркут больше не появится: птицы о таких вещах знали куда лучше, чем я. Сложив вещи в рюкзак, я отправился назад, тем же путем. И вдруг почувствовал себя другим – обновленным и легким, как перышко. Так и шел. Внутри меня было пусто – и одновременно я был полон до краев.
* * *
Вернувшись на виллу, я сразу отправился рассказывать обо всём господину Сомерману. Старик ждал меня, сидя на скамейке в парке, и смотрел во все глаза, как я иду к нему. Я широко улыбнулся, и он улыбнулся в ответ – ему сразу стало всё понятно.
– Сейчас расскажешь или сначала отдохнешь? Ты его видел? Видел, да? – спросил он меня с волнением.
– Да, я его видел. Сейчас расскажу, – ответил я.
Я сел на скамейку рядом с ним. Он нетерпеливо, но очень внимательно слушал, а я возбужденно рассказывал, как кружил надо мной беркут. Потом господин Сомерман от радости хлопнул себя по коленям – он был ужасно счастлив. Он расспрашивал меня обо всём в мельчайших подробностях, я изо всех сил пытался точно ему всё пересказать, а он записывал за мной. Потом я рассказал, что видел мельком еще трех птиц, но не был уверен, к какому виду их отнести, описал ему тех птиц, насколько смог их запомнить. Думаю, этим он тоже остался доволен, но всё-таки снова вернул разговор к большой птице, я еще раз с удовольствием пересказал всю историю, а он еще раз хлопнул себя по коленям. Я был счастлив, что смог так его обрадовать, и был несказанно рад сам, что он отправил меня с этим заданием на Сан-Примо. Мы еще посидели немного вместе. Я передал ему мой список птиц и вытянулся на скамейке, пока он переписывал его в свою тетрадку. Было очень, очень здо́рово.
А потом нам откуда ни возьмись явился знаменитый художник Карл.
– Знаете, что со мной случилось? Я уснул в ателье! – громко объявил он.
Но, поскольку с нашей стороны никакой реакции не последовало, он расстроился и ушел. Деда Боб к нему даже головы не повернул – только улыбнулся, записывая что-то в своей тетрадке. А я жмурился от удовольствия, вытянув ноги и ощущая в них приятную усталость.
Господин Сомерман попросил меня подождать с ним госпожу Роузмери, и потом мы пошли на виллу втроем, выпили по бокалу в зале для аперитивов и отправились на ужин в столовую. Там дождались, пока художник Карл сядет, и сели за другой стол, подальше от него. Господин Сомерман попросил повторить мой рассказ госпоже Роузмери, и я в деталях пересказал его. Она очень внимательно слушала, ей было приятно, но больше всего – потому что был рад ее муж. Господин Сомерман и в третий раз ударил себя по коленям после моего рассказа – ему не надоедало, он был всё так же доволен и счастлив.
Наконец я честно сказал им, что очень устал и мне пора к себе – мне была нужна моя большая ванная и моя большая белая кровать. Деда Боб встал, протянул мне руку и еще раз поблагодарил меня.
– Теперь ты точно будешь хорошо спать, – сказал он.
И был абсолютно прав.
23
Я отдыхал от вчерашнего. Ноги болели, но я хотя бы голову проветрил, и она, наконец, прояснилась.
К моему большому сожалению, это был последний день госпожи Роузмери и господина Сомермана на вилле. Мы встретились с ними чуть раньше, и Махатма нам вынес напитки прямо на улицу: день был очень солнечный. Какие всё-таки чудесные люди, мне было с ними так хорошо, и сейчас в их компании было легко и приятно. В один день с ними уезжал и господин Эзенва Огаэто. Он принес фотоаппарат, мы обнялись в саду перед виллой, и Махатма нас сфотографировал. Хороший человек этот господин Эзенва, писатель и поэт из Нигерии. Он рассказал мне, что недавно его родственника избили скинхеды – это произошло где-то в Германии, и позже этот случай лег в основу повести. А еще он всё-таки смог завершить свой сборник стихов «Языки пламени»: когда Эзенву скрутил ишиас, он целый день был вынужден лежать в кровати, но всё равно продолжил писать, даже в лежачем положении.
Кто-то уезжал с виллы, кто-то, наоборот, приезжал. И как раз в этот день на виллу приехали новые гости. Приехала в том числе Бренда Фландерс, фотограф из Нью-Йорка, и сразу оказалась в центре внимания – в первую очередь художника Карла, но и господина Брайтона, и госпожи Мерине, и других. Я подумал, что она какая-то знаменитость и поэтому все вокруг нее так вьются здесь, в саду. Она хорошо выглядела: правильные, ясные черты лица, всего лет на семь-восемь постарше меня. Отлично, теперь уже нельзя наверняка сказать, что самый младший на вилле я.
Господин Сомерман решил сегодня особо не считать, сколько вина он выпил, и это было хорошо. Мы стояли в сторонке с бокалами в руках. Госпожа Роузмери сказала, что им жаль уезжать, но она уже соскучилась по внукам. Господин Сомерман увидел, как я наблюдаю за группой вокруг новой гостьи, Бренды Фландерс.
– Ее супруг – известный нью-йоркский дизайнер и архитектор. Хотя и она прекрасный фотограф – я видел пару ее работ, – ее так окружили совсем не из-за ее таланта, а потому что муж известный. Сразу поняли, чья она жена, – сказал господин Сомерман.
На лице Бренды Фландерс было черным по белому написано, что ей такое внимание не нравится.
Мы с господином Сомерманом сидели в саду и пили вино, нам никто не мешал, и мы могли спокойно разговаривать. Несколько бокалов спустя он показал мне стершийся синий номер, вытатуированный на тыльной стороне ладони. Он попал в концентрационный лагерь, когда ему было пятнадцать, в Германии, во время Второй мировой войны. Сильно в детали не вдавался, просто упомянул, что это было, – ему не хотелось вспоминать, мол, главное, что выжил, и я не стал его сильно расспрашивать. Какая удивительная судьба у человека – от узника концлагеря до ведущего профессора и исследователя математики в Беркли! Но у нас было достаточно других тем для разговоров. Конечно, благодаря ему – мы поменялись местами, и теперь спрашивал он, а я пытался ответить на его вопросы как мог; чтобы мне помочь, он
