class="p1">– Хорошо, я буду, – сказал я.
– Спасибо, они будут рады.
Это та самая пожилая пара, которая двадцать лет назад была на острове Корчула, еще в Югославии. Я с ними не так много общался. Мне говорили, что она – профессор на пенсии и переводчик старинных текстов по биологии с латыни на английский, а он – специалист по Ветхому Завету, бывший ректор и профессор в Оксфорде. А о господине Хонг Джуне я не знал ничего, кроме того, что он китаец и работает где-то при ООН; видел его лишь однажды на каком-то совместном ужине. Я понятия не имел, почему они хотели, чтобы я с ними пообедал, но в любом случае после вчерашнего дня в Комо хороший обед мне определенно требовался.
Я принял душ, оделся и вышел на улицу. Похмелья не было. Хороший виски, крепкий и спокойный сон – и всё было снова хорошо. Уборщица стояла на улице и курила. Думаю, теперь уже ее вполне устраивало, что она может отдохнуть, когда на очереди мой номер.
– Доброе утро, могу сейчас зайти убраться?
– Доброе утро, когда тебе удобно, – сказал я.
– То есть прямо сейчас не нужно? – улыбнулась она.
– Именно.
Дорога на виллу Сербеллони вела через залитый солнцем сад, как всегда очень аккуратный, под ногами на тропинке чернел гравий с мелкими камушками. В зале с аперитивами меня уже ждали господин и госпожа Бар, господин Хонг Джун и Махатма. Я взял один бурбон. Махатма довольно ухмылялся, потому что на обед меня вызвали против моей воли. Хотя в этот раз он был неправ: я сам пришел, согласился, потому что очень хотел есть. На вилле Сербеллони никого, кроме нас, не было. День был чудесный, и, похоже, все решили прогуляться по округе или, может, поработать в парке на природе. Я стоял в салоне с господином Баром, он потягивал свой виски. У него были слезящиеся глаза, румяное лицо и нос картошкой. Очень известный профессор, как я где-то прочитал. А еще большой любитель виски, о чем, конечно, на доске информации не напишут.
Мы перешли в столовую, и на обед нам подали рулетики со шпинатом и овощи к ним. Я спросил китайца, господина Хонг Джуна, кем он работает в ООН.
– Я представляю там Китай, – сказал он.
– Китай же полноправный член ООН? – спросил я его.
– Более или менее, – туманно ответил он.
В общем, познакомились, как того требует протокол. Он у меня ничего спрашивать не стал, да и я его больше ни о чем не спрашивал. Мы были на одной волне – вообще ни словечком больше не обмолвились. А вот с супругами Бар разговаривать пришлось: им хотелось поговорить, особенно госпоже Бар. Господин Бар пил свой виски и явно не был голоден, но без разговоров не обошлось. О жизни. Их жизнь, надо сказать, была весьма размеренной. У них был дом в Калифорнии, в котором они обычно отдыхали, и дом в Англии, где они тоже отдыхали, а еще они путешествовали по свету, вели лекции и проводили время в местах вроде холма Трагедия и виллы Сербеллони. Мне казалось глупым рассказывать им о своей жизни в Белграде, но их это почему-то очень интересовало, поэтому мне пришлось рассказать. О том, что жизнь эта – дерьмо дерьмом, впрочем причины тоже привел, как смог, хотя доказать им что-то не пытался. Всё это ждало меня дома, и мне совершенно не хотелось об этом говорить на вилле Сербеллони. А их ждал дом в Калифорнии. Госпоже Бар было страшно интересно слушать про Сербию, господину Бару тоже, но он понимал, что мне тяжело об этом говорить. Она пила минералку – он пил виски. Ей было ясно, что жизнь у нас не сахар, – ему было ясно, что мне не нравится об этом говорить. Он любил выпить – она не любила. В остальном они были похожи. В общем-то, вполне приятные пожилые люди за семьдесят, хотя мозги у них работали что надо. С Сербии мы перешли на остальной мир. Тут уже разговорились они. Господин Бар несколько раз повторил, что их дом – Англия и что дом в Калифорнии, путешествия – для супруги, и если бы не она, то он носа бы не высунул из их английского особняка, из своей библиотеки, где он сидел бы целыми днями, пил виски и читал книги. Так мне и сказал, очень искренне, и судя по тому, как это прозвучало, он именно так представлял свою идеальную жизнь. Но приходилось идти навстречу супруге, которая любила путешествия и перемену мест.
– Ей нужно солнце, ей нужно движение. Здоровье у нее не ахти, а разъезды приносят ей радость, поэтому я не против, – сказал господин Бар.
– Точно. А вот он здоров как бык и был бы рад не вылезать из своей библиотеки, где его всегда ждет бутылка виски, – сказала госпожа Бар.
Мы все рассмеялись, даже господин Хонг Джун. Китаец спокойно обедал, пил вино и молча слушал нас, ему было хорошо. Обед плавно подошел к концу.
Мы вышли из столовой и в коридоре разошлись: они по своим номерам, а я отправился в большой салон для отдыха, где лежали разные газеты и журналы. Листая там газету, я вдруг услышал тихую музыку из соседней комнаты. Кто-то играл на фортепиано. Не знаю, кто играл, но музыка была очень знакомая, настолько знакомая, что я положил газету на стол, закрыл глаза и принялся слушать, но никак не мог вспомнить, откуда я знаю эту мелодию, где я ее слышал и почему она кажется такой знакомой. Выбила она меня из равновесия. А потом мелодия оборвалась, фортепиано умолкло, и в дверях появилась госпожа Бар – это она играла. Спросила, узнал ли я мелодию. Я ответил, что да, очень знакомая, но никак не могу вспомнить откуда. Она мне сказала, что вспомнила ее, когда зашла в свой номер, и специально спустилась, чтобы сыграть. И сейчас еще раз сыграет, но внимательнее. Она снова ушла в соседнюю комнату к роялю и заиграла. А я снова стал слушать с закрытыми глазами, слушал, слушал, и вдруг – кафедральный собор на острове Корчула! Я вмиг очутился на Корчуле, в том самом городе, на площади перед собором, и слушал тот звон – полминуты, минуту, может и больше, слушал мелодию, которую я столько раз слышал в жизни, ту особенную мелодию, которую играли колокола на колокольне. Я не был на Корчуле восемь лет, а госпожа Бар смогла на пару минут вернуть меня
