туда. Музыка затихла. Я открыл глаза. Госпожа Бар подошла ко мне и спросила, узнал ли я мелодию теперь. Я посмотрел на нее и понял, что разом забыл английский. Она разрумянилась и сказала, что часто играет эту мелодию своим внукам на Рождество и что она запомнила ее, когда они несколько дней с мужем провели на Корчуле. Потом она молча улыбнулась и вышла. Я сидел как громом пораженный. Потом пришла Бренда Фландерс и спросила, где я пропадал накануне. Я сначала молчал, а потом меня прорвало – я взахлеб рассказал ей о мелодии, которую сыграла госпожа Бар. Бренда больше не спрашивала про вчера: почему я не зашел за ней, чтобы вместе поехать в город Комо. Я, устроившись на диване поудобнее, рассказывал и рассказывал, и даже попробовал насвистеть эту мелодию, под таким я был впечатлением. Это была самая невероятная вещь, которая могла произойти здесь, на вилле Сербеллони на холме Трагедия. Волшебство какое-то. Не знаю уж, насколько хорошо я смог объяснить по-английски, но Бренда меня поняла.
– И сейчас ты точно отправишься куда-то выпить? – сказала она.
– И сейчас я совершенно точно отправлюсь куда-то выпить, да.
– А можем мы завтра поехать в Комо? Я бы очень хотела.
– Можем, завтра суббота. Если день будет погожий, я могу тебе показать рынок, там по субботам всякие глупости продают в большом количестве, хотя есть и полезные вещи, и что угодно можно купить процентов на двадцать-тридцать дешевле. Может, тебя заинтересует.
– О, отлично! Тогда увидимся завтра, зайди за мной, и поедем, – сказала она.
– Хорошо, зайду в районе полудня.
Бренда ушла, а я отправился прямиком в Белладжо, в бар, где работала Альда. Было тихо, Альда только что открыла бар и явно не ожидала увидеть меня так рано. Я сел за стойку и взял в руки тетрадь с карандашом. Альда готовила бар к открытию: был вечер пятницы и она ожидала толпу народу – по пятницам работы было больше, чем обычно. Я взял пиво и пил его потихоньку, напиваться не хотелось. Как ей нарисовать то, что произошло, как объяснить?
Я посидел, подумал немного, а потом нарисовал виллу и перед ней – рояль. Над роялем нарисовал ноты – много нотных знаков, чтобы было видно, что от него идет музыка. За роялем я нарисовал полную старушку. Как теперь нарисовать себя, и где?.. В итоге нарисовал прямоугольник вокруг рояля и нот – это было одно помещение, – а потом в другом прямоугольнике нарисовал себя, читающего газету в соседнем помещении. Потягивая пиво, я подумал, что мой рисунок всё больше смахивает на комикс, только без слов – никаких «облачков» с текстом, который говорят персонажи. Всё это нужно было позже объяснить Альде словами. Я изобразил, как ноты летят из помещения с роялем в ту комнату, где находился я, как они летят мне прямо в голову, залетают ко мне в ухо. В следующем кадре – на следующей прямоугольной картинке – я нарисовал крупным планом верхнюю половину моего лица с закрытыми глазами, при этом сквозь лоб был виден мой мозг, в котором роились ноты. Рядом с лицом я нарисовал большой знак вопроса. В следующем кадре у меня были широко открытые глаза, мозг словно был увеличен, а в нем я нарисовал себя в том кафедральном соборе. Потом пришлось добавить еще один кадр: большущий собор, я – совсем ребенок, а около верха собора – те самые ноты, только теперь они были у колокольни. Пришлось и колокола нарисовать. В этот момент ко мне подошла Альда и посмотрела через мое плечо на тетрадь, но я прикрыл рисунок рукой – еще не готово. Альда вернулась к работе, а я продолжил. Нарисовал город Корчулу с тем кафедральным собором посередине и подписал его название, а над городом – те же ноты. Потом рядом с Корчулой нарисовал холм Трагедия и связал две картинки стрелочкой с надписью «восемь лет». Тут я подумал, что я уже и сам запутался, а как объяснить что-то Альде – вообще непонятно. Снова нарисовал женщину за роялем, госпожу Бар, и обвел ее кружком. Она здесь была тем звеном, которое связывает музыку с Корчулы и музыку на холме. Что еще к этому добавить, что еще нарисовать, я больше не знал. Намучился я с этим, но это было еще не всё. Я нарисовал еще бывшую Югославию, разорванную на части: на одной части была Корчула, на другой – Белград, и снова нарисовал стрелку с надписью «восемь лет». И прекратил рисовать. Сделал глоток пива. Без слов вообще ничего не получалось, а написать я не мог – у нас с Альдой не было общих слов, общего языка. Способ коммуникации мы худо-бедно нашли, но слова в нем практически не участвовали.
Наконец Альда села за стойку, выдала мне еще одно пиво, а сама взяла тетрадь. Она разглядывала мои рисунки какое-то время, попивая сок, а потом показала пальцем на госпожу Бар.
– Кто это? – спросила она.
– Эта женщина и ее муж были на Корчуле много лет назад, и она запомнила ту мелодию, что играла с колокольни собора, а я в этом месте не был целых восемь лет, хотя до этого много времени там проводил, и сегодня она мне сыграла ту мелодию, я ее сразу не узнал, но потом узнал и очень обрадовался, – скороговоркой объяснил я по-английски.
– А, война, – задумчиво протянула она и нарисовала мужчину с бутылкой и пушкой. Меня то есть. Я пушку зачеркнул.
– Да, война была, но я не воевал, – сказал я.
– А это ты… бамбино! – улыбнулась она, разглядывая следующий кадр.
– Ну, блин, да, бамбино, был я там как бамбино, но посмотри на ноты – она сыграла ту мелодию, которую я не слышал восемь лет, – объяснял я.
Альда снова принялась разглядывать рисунки, потом показала на тот, где у меня закрыты глаза – с нотами в моем мозгу и с большим знаком вопроса над головой.
– Что это? – спросила она по-английски.
– Прошло восемь лет, и я никак не мог вспомнить эту мелодию, – объяснил я ей.
Потом Альда взяла карандаш и принялась водить им по очереди от одного рисунка к другому: рисовала какие-то стрелки, обводила что-то тут и там и постоянно бурчала себе под нос на итальянском. В конце концов посмотрела на меня.
– Эта женщина однажды там была… ты был там как бамбино много раз… и ты забыл ту мелодию… она мелодию запомнила… и
