я тут единственный, кого еще потряхивает от возбуждения.
В неловком молчании мы медленно идем по периметру огромного дворца в стиле ренессанс, сложенного из светлого кирпича, пока не добираемся до внутреннего двора перед главным его корпусом. Потрясенные величием этого места, мы останавливаемся одновременно. Лицо Мии светлеет; наконец передо мной та Мия, которую я знаю; Мия, которая околдовала меня. Дворец построен в форме подковы, так что кажется, что он хочет обнять нас, укрыть в своих стенах.
Площадь окружена каналом, по которому на маленьких весельных лодках проплывают туристы (а возможно, и местные). Мой папа при виде этого дворца с цепи бы сорвался. Прочел бы целую лекцию о нишах в стенах, которые выложены плитками, о балюстрадах из мрамора и набережной, украшенной разноцветной мозаикой. По площади в запряженных лошадьми старинных экипажах катаются люди, окончательно заставляя нас почувствовать себя словно в сказке.
Я смотрю на Мию. Она тоже наслаждается видом и собирается что-то сказать о нем, однако, почувствовав мой взгляд, вспоминает: мы до сих пор не обсудили кое-что очень важное. Ее плечи опускаются, она упирается взглядом в землю, но все же начинает:
– Что ж, давай поговорим. Мне пришлось сбежать из приемной семьи. ― Я замечаю, как отчаянно она борется с собой. ― Я никому не сообщила, куда отправляюсь.
Если сейчас она скажет мне, что они издевались над ней или что-то в этом роде, клянусь, я поубиваю их всех!
– Почему? ― спрашиваю я, пытаясь скрыть свой гнев.
– Они заставляли меня сделать эту операцию, и… ну… может быть, когда я сказала, что, пока мне не исполнится восемнадцать, было не совсем…
– Подожди, подожди, ― перебиваю я и чувствую, что лицо у меня мрачнеет. ― Заставляли?! Врач сказал, что тебе необходимо сделать эту операцию прямо сейчас.
– Да, я знаю, я ее обязательно сделаю. ― Судя по всему, брусчатка у нас под ногами какая-то волшебная ― ничего подобного Мия раньше не видела. По крайней мере, она неотрывно рассматривает ее на ходу. ― Просто… Не прямо сейчас.
К нам приближается карета. Мы отходим в сторону, уступая ей дорогу. Я смотрю на большие деревянные колеса и обитый кожей салон. На мгновение я представляю Мию и себя в этой карете, мы обнимаемся… и как раз в тот момент, когда я собираюсь предложить ей прокатиться, она произносит:
– Им должно быть стыдно. Это эксплуатация животных. Вот как это называется.
О боже. Как говорит моя любимая бабушка, в некоторых случаях лучше промолчать.
– Мия, ― я пытаюсь вернуть ее к теме нашего разговора, ― ты так и не сказала мне…
Она делает вид, что не слышит меня, и указывает на нишу в стене с таким видом, словно перед нами волшебный портал в другой мир.
– Ты только посмотри, ― говорит она. ― Чертовски круто.
Ловкий маневр, ничего не скажешь. Но, прежде чем я успеваю возразить, Мия подходит к нише и устраивается в ней. Кирпичные стены и скамейки украшены плиткой с ручной росписью и выглядят как средневековый пазл. Я не могу отрицать: место и правда удивительное, и я хотел бы просто наблюдать, как она наслаждается им. Даже смотреть на нее ― само по себе огромное удовольствие. Но я бы предпочел продолжить нашу беседу с того места, на котором мы остановились.
– Попробуй тут посидеть, ― говорит она и не торопясь переходит в соседнюю нишу.
Она смотрит вверх, потом закрывает глаза и вдыхает, словно пьет само небо, как будто это даже не воздух, а покой, наполняющий ее легкие, как будто это счастье ― чистое, нетронутое, не похожее ни на какое другое. Счастье, которое может познать только она.
– Спасибо, ― шепчет она в небо так мягко, что у меня сердце сжимается до боли.
У меня мурашки бегут по спине. Я не понимаю! Как она может благодарить Всевышнего? Она должна злиться на него до чертиков. И, как будто подслушав мои мысли, она широко распахивает глаза и глядит на меня в упор. Несколько мгновений мы смотрим друг на друга, а в тишине клубится множество невысказанного. Я первым отвожу взгляд. Когда я собираюсь с духом снова взглянуть на нее, я понимаю: она знает, что я раздражен и что сейчас она не сможет играть со мной в свои маленькие игры.
Мия делает еще один глубокий вдох, и мы продолжаем нашу прогулку по набережной ― в тишине. Мне бы очень хотелось, чтобы она нарушила эту тишину. Но она по-прежнему молчит.
Подождав минутку, говорю:
– Мия… Возвращаясь к твоей операции, доктор…
– Хорошо, возвращаясь к операции: конечно, я ее сделаю, но только после того, как найду свою мать.
Она поворачивается ко мне, наклоняет голову.
– Проникнись на минутку иронией ситуации ― всю жизнь ждать этого момента и умереть на операционном столе, так и не встретившись с ней?
Блин, вот упертая! Мне нестерпимо хочется высказать все, что я думаю об этом, но я сдерживаюсь и спрашиваю:
– А что, эта операция настолько опасная?
– Половина из тех, кто на нее идет, уже никогда своего мнения по этому поводу не высказывает.
Она произносит это, внимательно разглядывая фонтан вдалеке, зрачки у нее сузились. Ударь она меня под дых, и то не причинила бы мне больше боли.
– То есть половина выживает, верно? ― гораздо более хриплым, чем мне хотелось бы, голосом спрашиваю я.
Мия вскидывает плечи, а затем со вздохом опускает их. Больше ни один мускул у нее не дрогнул ― она даже взгляда от того фонтана вдалеке не отвела.
– Почему ты не сказала мне? ― Я уже не пытаюсь скрыть свое раздражение. ― Ты считаешь, что мне не нужно было этого знать?
Мия вся ссутуливается, но несколько раз кивает. Однако я замечаю, что лед в ее глазах вроде бы начинает таять.
– Просто… Я не знала, могу ли я тебе доверять, ― почти шепотом отвечает она.
В ее голосе слышны и грусть, и вина, но по тому, как она прикусывает губу, я понимаю, что она и сейчас-то мне не до конца доверяет, и это больно ранит мое сердце.
– Так, ну допустим, ― с напускной уверенностью говорю я. ― Но тот факт, что ты сбежала из дома, не объясняет, как, черт возьми, этот запрос о пропавшем человеке оказался в испанской больнице.
– Да я и сама не знаю… Операция была назначена на завтра, и я думаю, что мои приемные родители сообщили в полицию о моем исчезновении, но… Никак не могу понять, как они сообразили, что я здесь, в Испании. Ведь я
