отводит мою челюсть вниз и заглядывает мне в рот.
– Уф, ― говорит он, ― а я уж подумал, ты язык проглотила.
Я хихикаю.
– Давай, колись, ― продолжает он. ― Это рабочий метод? Если да, мы должны его запатентовать. Я не шучу. На деньги от патента мы могли бы объехать весь земной шар, и мне не пришлось бы рисовать богатеньких туристов на улице.
Я тронута его словами, тронута тем, как он смотрит на меня. По-моему, вообще все, что связано с ним, приводит меня в волнение. А Кайл тем временем ждет ответа.
– Да, я думаю, рабочий, но не для всего.
Кайл взмахивает пальцем, показывая, чтобы я уточнила. Я обращаюсь к самому дальнему уголку моего сердца, туда, где хранятся все мои воспоминания ― и где все такое же яркое, как в тот день, когда это происходило, туда, где дремлют мои чувства, и пытаюсь объяснить Кайлу то, насчет чего сама даже не уверена, хочу ли я это объяснять. Я рассказываю, но не смотрю на него: я бы не смогла, даже если бы захотела.
– В приюте святого Иеронима по воскресеньям нас водили в Большой зал. Во все остальные дни нам было строго запрещено туда ходить. В полдень, отстояв мессу, пары, которые хотели взять приемного ребенка, заглядывали к нам. Знаешь, это был лучший день недели. Мы долго причесывались, иногда часами; мы надевали самую красивую одежду, которая у нас была, а затем, уединившись, репетировали свои самые выигрышные улыбки. Все что угодно, чтобы понравиться тем, кто может стать нашими будущими родителями. Все что угодно, чтобы выделиться, чтобы тебя заметили, и ухватить шанс стать любимым. Это было захватывающе ― мучительно, но захватывающе. Многие из нас не могли уснуть в ночь на воскресенье. Когда я освоила тот «джедайский», как ты его называешь, трюк, каждое воскресенье я сосредотачивала все свое внимание на одной из тех пар, что заходили к нам. Смотрела на них, не отводя взгляда, страстно желая, чтобы выбрали именно меня, и это мое желание заставляло их посмотреть на меня, и… Ну, в двух случаях это сработало. Итак, отвечая на твой вопрос, я скажу: да, это рабочий метод. Можешь смело его патентовать.
Когда мне наконец удается взглянуть на Кайла, вид у него такой, словно из него выкачали всю кровь, похоже, он даже забыл, как дышать.
– И? ― тихо переспрашивает он. ― Что же было потом?
– Ну, этот трюк не помог заставить приемных родителей полюбить меня ― ну, или, по крайней мере, полюбить настолько, чтобы не отправлять обратно в приют после того, как они обнаруживали, что я ― с дефектом.
– Вот сволочи! ― выпаливает Кайл. ― Сволочи! Мия, мне так жаль.
– Ну, во всем есть свои плюсы, свои минусы. Жирным плюсом в этой ситуации было то, что после этого меня не водили в Большой зал по воскресеньям, а еще каждый день посещений все игрушки в игровой комнате были только моими.
Кайл пытается скрыть, что мой рассказ глубоко задел его. Но его выдает дрожащий подбородок. Он понимает, что я это заметила, и пытается сделать вид, что решил просто размять челюсть ― двигает ею из стороны в сторону.
– Мия… ― начинает он.
– Нет, нет, пожалуйста, давай сменим тему. Это все в прошлом. Я не хочу терять ни секунды моей жизни ― а она, скорее всего, будет очень короткой, ― заново переживая те моменты, которые предпочла бы забыть.
– Понял. ― Он проводит пальцем по губам, как бы застегивая их на молнию. Берет упаковку печенья, вынимает одно из них. Я уже представляю, как Кайл отправляет печенюшку себе в рот, но он разламывает ее и бросает горсть крошек карпу в канале под нами. Хорошая идея. Я делаю то же самое.
Заметив крошки, к ним торопливо приближается мать-утка, а следом за ней тянется выводок утят. Мы кидаем крошки, и, пока утята клюют их, мать-утка ждет рядом и присматривает за своими детками. Из самой глубины моей души прорывается тоска, хотя я и не хотела бы ее ощущать. Я привычно убеждаю себя, что не всем матерям от природы дается одинаково сильный материнский инстинкт. Но тут же у меня в голове возникает другой вопрос: даже если моя собственная мать решила меня бросить, с чего бы Кайлу вести себя по-другому? Из жалости? Или он хочет заработать плюсик себе в карму? Или, может быть, потому, что он начинает чувствовать то, чего чувствовать не должен?
Изо всех сил стараясь сделать это незаметно, смотрю на него краем глаза в надежде получить ответ. Но нахожу совсем другое. Кайл ухмыляется, быстро поворачивается ко мне и спрашивает:
– Что?
Такой себе из меня подглядывающий. Пару секунд я собираюсь с духом, чтобы задать ему важный для меня вопрос.
– Кайл, я сейчас спрошу тебя кое о чем, но мне нужно, чтобы ты был абсолютно честен со мной. Серьезно, каким бы ни был твой ответ, я приму его.
– Хорошо. Нападай.
– Ты… ― Слова застревают у меня в горле. ― Когда ты сказал, что остаешься со мной, ты действительно имел это в виду?
Кайл улыбается почти нервно:
– Конечно, Мия. Зачем мне бросать тебя?
– Ну, например, потому что я в любой момент могу отдать концы?
– То есть по доброй воле отказаться пусть даже от одного мгновения, которое я могу провести с самой необычной и веселой девушкой из тех, кого я когда-либо встречал? ― Он отрицательно качает головой и пытается улыбнуться. ― Ни в коем случае.
Его полные грусти глаза говорят мне гораздо больше, чем слова. Я пытаюсь вглядеться в эти глаза, уловить то, что осталось невысказанным, но у меня путаются мысли и возникает слишком много новых вопросов. Хватит. Он хочет быть рядом со мной, большего я не могу и просить. Я скрываю свое смятение за благодарной улыбкой. И как раз в этот момент из-за одной из прогулочных лодок выплывают два лебедя, черный и белый. Они появляются перед нами словно по волшебству.
– Боже мой! ― восклицаю я. ― Ты их видишь?
Я оборачиваюсь и обнаруживаю, что Кайл уже навел на меня камеру своего мобильника, чтобы меня сфоткать.
– Подожди, что ты делаешь?
– Это для твоего блога.
– Нет, нет, нет. ― Я закрываю камеру ладонью. ― Лебедей сними, лебедей!
Он отводит мою руку и одним махом нащелкивает кучу фоток ― со мной.
– Посетители твоей странички обязательно влюбятся в лицо той, кто всегда остается за кадром.
Произнеся эту замечательную фразу, он опускает мобильник и встречается взглядом со мной. Он очень серьезен,
