Косте позвонить, заказать. Поставлю сегодня те два, но понадобятся еще. Осенью, будущим летом.
Возвращаюсь в дом, тушу окурок в стоящей на печной плите пепельнице. Теперь можно курить и здесь – никому мой дым не доставляет неудобства, у мамы не перехватит дыхание. Впрочем, я сам отвык от сигаретного дыма в помещениях, он кажется мне кислым, совсем не табачным. Слышал, табак стал другим, а в некоторых сигаретах и вовсе не табак, а пропитанная никотином и смолами бумага… Впрочем, об этом я уже думал сегодня…
Так, родительский телефон. «Хонор». Сенсорный, с интернетом. Мама успела им попользоваться месяца три, а собиралась перейти с кнопочного несколько лет. В основном ради меня.
Мне часто нужен интернет – я периодически пишу рецензии для одной литературной онлайн-школы. (Не называю ее, потому что просто никак не запомню названия – оно какое-то английское.) И раз в неделю мне нужно выставлять рецензии. Для этого приходилось из деревни ехать в Минусинск.
Меня это устраивало, мне это нравилось – иногда в деревне закисаешь, чувствуешь: отупел от прополки и прочего монотонного труда, оброс щетиной, не стесняешься черноты под ногтями, и тут появляется повод побриться, привести ногти в порядок, одеться в выходное.
Но показывать, что мне приятно бросать работу и на полдня, на день, менять обстановку, было неудобно, наоборот – я старался демонстрировать сожаление. И этим летом мама решилась, купила, с помощью соцработника Люды и соседки Александры более-менее овладела, даже смотрела, что там про меня есть в интернете.
Теперь владельцем телефона стал я.
Открываю «Контакты». Та-ак, вот «Костя дрова». Тыкаю пальцем, идет звонок. Протяжные гудки. И женский, испуганный голос:
– Алё!
Да, он испуганный – это буквально вскрик, – и я на секунду столбенею. Потом извиняющимся тоном объясняю:
– Это Роман, сын Галины Павловны. Здравствуйте!
– А… сын… Здравствуйте.
– А Константина можно услышать?
Слышу, что женщина – скорее всего, жена Константина/Кости, куда-то идет, а потом ее крик:
– Ко-ость, тебя тут!.. Ну, звонят тебе.
Еще некоторое время жду, пока он возьмет трубку. Потом договариваюсь насчет столбиков. Прошу напилить не очень длинных – не больше двух метров и сантиметров десяти – пятнадцати. А то замучаешься ямы копать для этих длинных… Костя обещает, но не сегодня-завтра – в бору засады, ловят тех, кто самовольно пилит. И в то же время уже года три идут заготовки в нашем бору в промышленных масштабах. Камазами вывозят, лесные проселки стали непроходимыми для легковушек.
Прошлым летом я забрел в бор подальше и увидел один из лесоповалов – всё перемолото, измочалено. Не только деревья и кусты, но и земля до песка. Чтобы здесь чему-нибудь снова вырасти, потребуются многие годы. А так как бор на песке, то вполне может возникнуть пустынька – песчаная плешь. Видел такие в других местах под Минусинском. Видимо, вот так же вырубили когда-то деревья, и песок полез на поверхность. Даже маленькие дюны появились, и они, кажется, постепенно растут. И вверх, и в ширину.
В общем, какие-то организации пилят сосны нещадно, зато местных за жердь затаскать могут. Были такие случаи… Да что там – одно время валежник с сухостоем нельзя было из леса брать. Слава богу, недавно отменили этот закон…
– Не к спеху, – говорю Косте, – в течение недели хорошо бы.
В течение недели он обещает привезти «всяко-разно». Десяток столбиков, каждый по сто рублей.
Знаю, что спиленный летом лес хуже зимнего, но делать нечего. Надо ремонтировать забор. Без забора никак.
Конечно, жутки кадры обвалившихся пролетов многоэтажек, полыхающих нефтехранилищ, музеев, торговых центров, аэропортов, превращенных в развалины богатых загородных домов, руин театров. Но больнее всего мне видеть разрушенные вот такие же домики, участки вроде нашего и соседних. Сараюшки, баньки, летние кухни, деревянные гаражи; раскиданная взрывом убогая утварь – для посторонних хлам, а для хозяев ценные и полезные вещи.
Есть такое старое, наверное, в советское время (а может, и раньше) появившееся выражение: из говна и палок. И вот это – из говна и палок – жальче всего.
Видишь, что архитектор не работал над проектом, строительные бригады не нанимали, хозяева не заказывали материалы кубометрами, а собирали по доске, по кирпичу. Какой-нибудь пожило́к вроде меня или юный муж беременной жены сколачивал сарайку, отваживался на дом; может быть, замешивал раствор в корыте, кряхтел от напряжения, ворочая подборной лопатой, заливал неглубокий фундамент, звал соседей, чтоб помогли сложить срубик из старого бруса, через несколько лет, подкопив (ну или дождавшись момента, ободрав брошенный магазин или клуб), обивал сруб вагонкой или сайдингом.
Какая-нибудь старушка раз в десяток лет красила простенькие, без резьбы и балясин, наличники, просила старика-соседа, чтоб подновил лавочку у калитки.
Пожилок, или парень, или безмашинный мужик ехал в город на рейсовом автобусе, покупал рулон рубероида, ругался с пассажирами на обратном пути – мешает им рулон, пачкает обувь, хоть и упакован… Потом лез этот пожилок/парень/мужик на крышу, снимал листы шифера, тяжелые, шершавые. Осторожно снимал, чтоб не поколоть, перестилал под шифером рубероид – прежний, правда, не рубероид еще, а толь, в прах превратился за полвека (еще отец/дед стелил), – возвращал шифер обратно, прибивал гвоздями с шайбами, нарезанными из консервной банки. Присаживался на верхнюю ступеньку лестницы, перекуривал, оглядывая окрестности пусть с крохотной, но все же высоты. Гордился собой в эти минуты после удачно сделанной работы, но если это был пожилок, чувствовал, как в пояснице постреливает боль – надо мазь у жены спросить. Слечь не хватало, а тут еще столько работы, столько всего ремонтировать, подправлять. Забор вон…
И на другой день он, как и я сейчас, ковыряет лопатой утрамбованную им самим лет пять-семь назад землю вокруг столбика. Лопата неважная, в земле корни, камни. Камнями он опять же сам укреплял столбик, вбивал плотно, на совесть. А теперь так трудно их выковыривать. Спина ноет… Ничего, расковыряет, вытащит, поставит новый, снова укрепит камнями, утрамбует землю колышком. Приколотит слеги, потом доски… Надо, надо заботиться о хозяйстве.
А завтра/послезавтра/однажды прилетит вертолет/самолет/ракета/обломок ракеты и превратит хозяйство в жалкие щепки…
О, червей как много! Крапива, земля черная, влажная, и черви крупные, розоватые, словно не в земле живут, а в масле каком-нибудь.
И сразу возникает желание порыбачить. Кажется, на таких червей рыба пойдет, как говорится, косяком.
Что ж, приходится снова топать в теплицу. На сей раз я знаю – видел сегодня, где лежит стеклянная банка с продырявленной металлической крышкой. Специальная банка, для червей…
Я часто в своих вещах пишу про настоящую сибирскую рыбалку – на ленков, на хариуса. Но давным-давно
