прислал…
— Так, — обрадованно заключила Поля, — и что пишет?
— Ой, — вновь залилась слезами Феврония, — пишет, что ноги нема уже, ногу ему там в тюрьме оторвало…
— Тьфу ты! — в сердцах выругалась Поля. — Ну и что? Поэтому надо тебе так плакать? Будет без ноги. Живут же люди и без ноги, и без обеих, и что тут такого.
— Ой, як же он без ноги буде, — всё никак не могла успокоиться Феврония.
Ей думалось, наверное, так: «Грозился ноги косой отрезать тем женщинам, вот и сам лишился конечности. Всё правильно, всё сходится».
Раздосадованная такой бабьей глупостью Поля пошла к себе домой. А ближе к вечеру уже сама Феврония прибежала к Скарабеевым. Взволнованно-испуганная стала рассказывать.
После визита тогда Поли она немного успокоилась и пошла в хвойки насобирать ломанья, то есть мелких дровец, чтобы вытопить печь. И вдруг увидела мужчину с деревянной ногой, который присел на пенёк отдохнуть и при этом раскуривал самокрутку. Увидев Февронию, он жестом руки стал подзывать её к себе. Она же испугалась и убежала. И тут же отправилась сразу не домой, а к Скарабеевым. Взволнованная и испуганная стала просить Полю сходить посмотреть: может, это Макар уже вернулся из мест заключения, сидит в хвойках, отдыхает, не решается заявиться домой. Поля тут же пошла посмотреть. Оказалось, это Петель, который ещё до войны лишился ноги. Умаявшись ходьбой, он присел на пенёк отдохнуть и выкурить самокрутку.
А вскоре и сам Макар вернулся из мест лишения свободы: жив, здоров, с обеими ногами и руками.
— Как? — воскликнула Феврония, увидев его. — А ты же писал, что инвалидом придёшь домой!
— A-а, это я так, чтоб проверить тебя, как подобно с фронта писали письма, таким образом проверяли своих жён, их любовь и верность. И песня такая есть даже…
Сказать по правде, жили они плохо, отношения взаимные были у них не самые лучшие. Он её часто бил за любую провинность. Почему так? Кто его знает? Может оттого, что, рассказывали, Феврония Макара отбила некогда у своей больной сестры. Сначала Макар ведь был мужем сестры Феврониной. Но та заболела чахоткой и ещё была живой, а Феврония уже начала «зажигать» с её мужем.
Нужно сказать, что Скарабеевы хоть и не состояли в колхозе, но работы на благо колхоза не чурались. Степан Бондин, будучи бригадиром полеводческой бригады, бывало, и их привлекал выполнять какие-нибудь работы. Например, жито жать серпами, когда была неуправка. И Скарабеевым к подобной работе было не привыкать, тем более своего поля такого большого теперь уже не было. Можно было и колхозу помочь по просьбе Степана и Елены. И в таком случае считали, что работать, трудиться — не грех, и зла не держали на колхозное начальство, на советскую власть за все те разорения. Только вот считали, что записываться нельзя, нельзя фигурировать ни в каких списках. Поэтому все отработанные трудодни записывали на Степана и Елену. Потом уже те с ними за это рассчитывались сами.
* * *
Когда, бывало, по воскресеньям и праздничным дням Анна шла в церковь, её подруги-ровесницы в это время собирались идти в колхоз на работу. Как-то проходила возле дома одной своей знакомой, та стояла в калитке своего дома. Анна предложила ей пойти в церковь:
— Мане, ходи в церковь.
— Куда я пойду, — как будто огрызнулась та, — унь Аркадё (один из бригадиров) сейчас будет ходить по дворам, в колхоз сгонять всех.
Анна пошла себе дальше, а та осталась стоять, дожидаться, пока «Аркадё» придёт и погонит её на работу. И Анна, посмеиваясь про себя, рассуждала: «И зачем стоять, ждать, чтоб тебя гнали? Если тебе самой хочется идти туда, то иди, не дожидайся, когда тебя погонят. Если же ты не хочешь идти в колхоз на работу, то куда-нибудь спрячься, уйди с глаз долой, например, отправься в ту же церковь…» Единственное, чем можно было объяснить такое поведение: той женщине просто хотелось, чтоб «Аркадё» пришёл и лично её стал гнать на работу в колхоз. Тогда можно было бы попрепираться, подразниться с ним. Например, он говорит:
— Маня, иди в колхоз.
— Ай, не пойду, — отвечает та.
— Ах, ты не пойдёшь?! — начинает возмущаться бригадир. И тут же хватается за палку. — Тогда я тебе покажу сейчас…
— Ну всё, я иду, успокойся, что ты, — хитровато улыбаясь, спешит заверить та.
Бригадир успокаивается и собирается идти дальше. Но Маня, засмеявшись, вдруг вновь объявляет, что в колхоз она не пойдёт сегодня.
— Что? — приходя в ярость и размахивая палкой, пытается приблизиться к ней бригадир.
— Та нет-нет, я пошутила, — тут же поспешно идёт на попятную Маня. — Я иду уже, — и делает вид, что уже выходит за ворота.
Бригадир опускает палку, поворачивается и уходит. Но через какое-то время, оглянувшись, видит, что та по-прежнему стоит у своих ворот. Он грозит ей издали кулаком. Та со смехом и как бы нехотя медленно направляется в сторону колхозного двора.
32
Проводилась и борьба с неграмотностью и малограмотностью в послевоенные годы в деревнях Западной Беларуси. По домам ходили учителя, в основном по воскресеньям, когда люди в большинстве своём не работали и находились дома. И к Скарабеевым приходил некий молодой мужчина из школы учить Анну грамоте. Говорили, что это пионервожатый. Анна с Февронией Шинеловской искажённо называли его за глаза «Паненер рожатый». Анна с Февронией были почти одинакового возраста и немного дружили. И, естественно, никакой грамоте они учиться не собирались. Почему так? Им казалось стыдным, чтобы в таком возрасте — далеко за тридцать — их учили грамоте как малых детей. Стыдным им, скорее всего, казался тот момент, что у них не будет получаться и будут выглядеть глупее малых детей. Поэтому, когда тот парень шёл к ним, а с горки далеко было видно, его узнавали издали и куда-нибудь прятались. И тот никогда не заставал дома ни одну, ни другую. Однажды надо было идти на выборы. И Анна с Февронией пришли на избирательный участок в школу. И оказалось, там, в избирательной комиссии, находился и этот парень — «Паненер рожатый». Узнав их по фамилиям, воскликнул: «О, это ж мои ученицы, оказывается. Наконец-то я их увидел!» И было им несколько неловко, что они всё время прячутся, избегая встречи с ним. А этому человеку надо ходить, искать их, пытаться научить грамоте. А потом он вскоре от чего-то умер, наверное, от туберкулёза. И был ещё совсем молодым парнем, и семью даже не успел завести. Анне
