ручку. Все стихло. Через несколько минут она принялась писать, медленно и аккуратно. Кожа между бровями слегка напряглась, щеки едва заметно втянулись, но в остальном она сохраняла бесстрастность. С таким видом можно и подбивать баланс по счетам, и формулировать совет несчастному ребенку. Но в действительности, как мы обнаружили, на бумаге появилось восторженное послание Олдоса Хаксли, которое зафиксировало его предсмертные ощущения под ЛСД.
– Вы знали наперед, что это Хаксли?
– Нет.
– Но вам был какой-то голос?
– Нет, я еще в прошлый раз сказала: голосов не слышу. Просто чувствую… некую сосредоточенность.
– Но вы хотя бы понимали, что ведете запись?
– О да, но меня направляют чернила: я не могу и не собираюсь следовать за смыслом. Ощущение такое, будто я создаю некий узор. Взмываю и опускаюсь вместе с буквами.
– И по-вашему, это был Хаксли?
– А по-вашему – кто?
Я поймал себя на том, что готов поверить. Как и большинство людей, я эмпирик. К восьми годам я утратил веру в Санта-Клауса, к пятнадцати – веру в Бога и всеми силами сопротивляюсь телепатам, целителям, гадалкам, гипнотизерам, чародеям и священнослужителям. Необычные совпадения указывают мне только на возможность необычных совпадений. В нынешних обстоятельствах я вынужден был констатировать, что пока теряюсь в догадках. Моя симпатия к супругам Бизли подсказывала, что они не лгут. А от меня требовалась самая малость – признать один-единственный набор фактов: что мертвые не мертвы, что мертвые способны общаться с живыми, что мертвые в курсе всего, происходящего среди живых. В такой формулировке это звучало вполне весомо. Меня ведь не просили узреть чудо и, как следствие, принять какую-либо религию и мораль. Над моим собственным поведением и большинством убеждений нависала лишь косвенная угроза.
– Если это правда… – начал я.
Роберт заулыбался; чета Бизли выжидала.
– …и если нам… вам… доведется и впредь получать такие сообщения, то история, содержание и теория литературы окажутся, так сказать, перевернуты.
– Мы могли бы узнать, кем был господин W. H., – подхватил Роберт, – или о чем говорилось в мемуарах Байрона, или какая судьба постигла Эдвина Друда. Теперь ты понимаешь, почему я хотел, чтобы этими материалами занялось научное издательство?
– Да, понимаю. Но вопрос-то шире, согласись. Дело ведь не только в том, что мы сможем завершить неоконченные произведения и обнаружить новые. Нет, изменится весь порядок вещей, разве не так? Если, к примеру, Теккерей нынче может порицать Джойса, структура приобретает замкнутый, а не линейный вид. Все мы выстроимся по периметру идеального круга… а может, и по окружности сферы… и устремим свои взоры вовнутрь.
– При условии, – добавил Роберт с легким сарказмом, – что документы эти подлинные.
– Роберт, – серьезно ответил я, – что, если это все взаправду?
После того вечера мы с Робертом стали чаще наведываться к Бизли – каждую пятницу, а нередко еще и в другие дни. Со временем супруги стали для нас просто Уильямом и Эллен. Несколько сдержанные, они проявляли неизменное гостеприимство, и нашей дружбе не мешал тот факт, что я готовился заключить с ними договор. У Эллен, как оказалось, были более серьезные проблемы со спиной, чем мы думали. Постоянная ломота, временами сильные спазмы. Ее собственный диагноз о смещении позвоночного диска не подтвердился, и врачи дали ей направление в клинику для более тщательного обследования.
Тем временем начали поступать ответы на мои запросы.
Сперва результаты не слишком обнадеживали; я нередко досадовал на ученых, неспособных ответить на прямой вопрос: им, видите ли, требовалось для начала оглядеться по сторонам, дабы убедиться, что прямота не является иллюзией. Однако, поразмыслив, я вынужден был признать, что в данном случае их подозрения небезосновательны.
В трех ответах содержался отказ от комментариев. «Научные исследования, – гласил один из упреков, – заключаются не в интуитивном отнесении гиперчувствительным экспертом какого-либо произвольного отрывка текста к определенному источнику. Прежде чем вынести заключение об авторстве оригинала, времени и месте его создания, необходимо установить происхождение конкретной копии, обстоятельства ее обнаружения, предполагаемую дату и место создания, а также личность переписчика».
При этом ни один из ответов не содержал даже намека на подделку или пародию; некоторые письма нас всерьез обнадеживали: «Весьма вероятно, перед нами фрагмент письма Диккенса, отправленного, надо думать, из поездки писателя в Америку»; «Такого рода текст, определенно, мог быть создан Джонсоном в отсутствие Босуэлла: кто же проговорился на этот раз?»
Было и несколько положительных идентификаций. «Типичный пример вдохновенной глупости, которую можно найти у позднего (да и раннего!) Карлейля». И даже: «Рекомендую Вам незамедлительно направить это в „Заметки и изыскания“».
Но решающую роль сыграло, на мой взгляд, письмо профессора Хирша из Принстона, ведущего специалиста по Артуру Хью Клафу. Я отправил ему самый длинный фрагмент рукописи, созданной Эллен, и был вознагражден:
Уважаемый мистер Юкер,
благодарю Вас за письмо от 27 января и приложение к нему, которое меня поразило. Обычно я в таких случаях отвечаю, что не могу высказать свое мнение, пока не узнаю, откуда взялась данная рукопись и т. д., и т. п., а затем в лучших традициях науки скрываюсь за надежной оградой. Вместо этого позвольте мне констатировать, что присланная Вами рукопись представляет собой самый захватывающий прорыв из всех, которые я наблюдал в течение последнего десятилетия, и что у меня нет ни малейшего сомнения в ее подлинности. Она определенно является частью пропавшего тома рукописных дневников Клафа, которые хранятся в Калифорнийском университете. Известно, что пропавший том охватывает важнейшие годы 1847–1850, документированные крайне скудно. Излишне говорить о первостепенном значении Вашего открытия. Где (надеюсь, теперь мне позволительно спросить) оно было сделано? И сколько еще фрагментов этого дневника Вами обнаружено?
Вдохновленный этим письмом, я почувствовал, что смогу противостоять четырем своим коллегам-содиректорам на ближайшем еженедельном совещании. Это открытие я представил им в свободной форме, надеясь, что их первоначальная реакция будет преодолена, как и моя, по мере развития сюжета. Письмо Хирша гарантировало мне серьезное внимание, а от непринужденного тона нескольких первых откликов я приободрился еще сильнее.
– А ведь поначалу казалось, что это слишком призрачно, ты согласен, Филип? – спросил Парди.
А следом высказался Макмайкл, председательствующий:
– Не иначе как «Хаммер филмз» желает приобрести права, точно, Филип?
Затем последовали более зрелые высказывания:
– Вы всерьез предлагаете, Филип, чтобы после того, как мы пятнадцать лет укрепляли нашу репутацию в академическом мире, издательство перечеркнуло все усилия, опубликовав… бредни какой-то сумасшедшей?
– Можете себе представить, какие будут рецензии? Положительные – разве что в «Новостях парапсихологии» да в «Роллинг стоун», а ругательные – повсюду, от «Стейтсмена» до «Литературного приложения к „Таймс“».
– Ну, не такой уж широкий диапазон.
– Для нас – шире некуда.
– В каком разделе нашего каталога вы собираетесь анонсировать книгу, Филип?
– Создайте для нее особую рубрику – это же
