такой дали от Нью-Йорка. Взглянули на меня при моем появлении с явным неудовольствием, я быстренько выставил им средний палец, но они вернулись к газетам, ничего не заметили.
До моста Макино добрался в рекордное время, ведя старый автомобиль на восьмидесяти, прикончив за первый час пинту. Теперь приятное опьянение. Привет, лес, вода, привет, мост. Страшно боюсь мостов, особенно Верразано и Макино. Слишком длинные. Мосты Сан-Франциско – Окленд и Золотые Ворота как-то кажутся крепче. Можно уехать во Фриско, сесть на наркоту, только мне нужны времена года, меня угнетает чередование дождя и тумана. К обеду доехал до Грейлинга, сделал крюк, чтоб проехать мимо дома, где родился, но испытал отвращение, видя, как коммерсанты пытаются превратить городок в «альпийскую деревню», пристраивая к своим магазинам гонтовые мансардные крыши с ложными фронтонами. Столько всякого священного дерьма насчет места рождения, а я ничего не почувствовал и продолжил путь к югу, купив еще пинту.
Отец поставил меня на берегу возле черной дыры в излучине реки и велел не двигаться с места. Едва светало, я простоял на том месте до позднего дня, до его возвращения с полной корзиной форели. А у меня всего полдесятка, несколько мальков, которых он бросил на берег дроздам. Мы ехали к коттеджу из Лютера до Бристоля, Тастина, Леруа, к озеру, ели рыбу. Родители и пятеро детей в маленькой хижине с асбестовой штукатуркой. Немного поспали, около полуночи снова встали, чтобы в двенадцать начать ловлю окуня. Я греб вокруг озера, а отец сотни раз забрасывал любимую уду с блеснами. Он поймал четырех, и я одного. Мы их съели на завтрак с яйцами и картошкой. Я спал с братом под голыми балками кровли, нас донимала жара, комары, запах древесного дыма. Часто бешено колотил дождь по крыше в футе над моей головой, а когда прекращался, капли еще падали с веток дерева под порывами ветра. Я в то время никогда не думал о людях, с которыми связан, – о семье внизу, о брате в постели. Бесконечные нудные встречи с материнской и отцовской родней, многолюдные ежегодные собрания менонитов, с которыми мы были связаны через отца. Связь с сотнями людей со старой фотографией Линкольна, с предком на фоне, улыбающимся сквозь образцовую бороду. После смерти отца меня больше ни с кем из них ничто не связывало безо всяких усилий, кроме похорон время от времени. Не мог видеть увеличенный фотографический снимок отца, который его мать, моя бабка, повесила на стене между старыми колледжскими фотографиями, пучками сухих цветов, газетными вырезками. Некая святыня, на которую она смотрела, пока не умерла. По-моему, семьи, основанные на родстве, исчезают, – конечно медленно, но исчезают.
Кадиллак, Манселона, Калкаска, потом Леруа, Эштон, где я свернул на дорогу из гравия, чтобы скорее подъехать к озеру. Но остановился через несколько миль. Десять с лишним лет здесь не был, решил больше его не видеть. Три голубых цапли вечно сидели на особенно гигантской пихте за озером. Две легко узнаваемые гагары, самец и самка, несколько крупных громыхающих черепах, до того знакомых, что можно было давать им имена. В первые несколько лет после войны семейство рысей дальше в чаще с их собственной особой музыкой, высоким рычащим воем. Может быть, на рысьем языке он означает «я тебя люблю». Развернулся кругом, чуть не угодил в канаву. Вторая пинта начинала прекрасно работать. Потом вернулась чувствительность, я выбросил ее в окно в канаву, хоть и наполовину полную. Настал вечер, захотелось поспать. Остановился на дороге у какой-то фермы, свернулся на заднем сиденье в своем спальном мешке. Если мне хочется быть ничем – мое дело. Абсолютно ничем, к чему можно что-нибудь позже добавить, но в данный момент ничем. Поесть бы вареных свиных ножек с хлебом, с маслом, с огненной горчицей. Проба: может быть, я достаточно выпил в соответствии с несомненным, хоть и мифическим числом китайских оргазмов. Мы с отцом пристроили к дому мансарду, лишняя спальня, гараж, застекленная веранда и внутренний дворик. Ушло больше месяца, потом я стоял на построенной крыше, решив ехать в Нью-Йорк. Мы сидели на желтой кухне за желтым кухонным столом.
– Почему ты хочешь уехать в Нью-Йорк?
– Потому что здесь не хочу оставаться.
– Ты был там уже один раз.
– Хочу снова попробовать.
– Где будешь работать?
– Не знаю. У меня есть девяносто долларов.
Потом поднялся наверх, собрал картонную коробку. Немногочисленная одежда, которая плохо сидит. Пишущая машинка, купленная два года назад за двадцать долларов. И пять-шесть книг – моя Библия с комментарием Сколфилда, Рембо, «Бесы» Достоевского, карманное издание Фолкнера, «Смерть в Венеции» Манна, «Улисс». Вот так вот. Принес из подвала кусок бельевой веревки, перевязал коробку. Отец сидел за кухонным столом.
– Можешь взять чемодан.
– Машинку нельзя в чемодан уложить. Вдобавок он тебе нужен.
– Хотелось бы дать тебе денег, если б они у меня были.
– Мне не нужно.
Мы сидели за столом, я выпил банку пива. Говорили о пристройке к дому, которой занимались во время его отпуска. Потом он встал, вытащил из чулана со швабрами бутылку виски, мы оба сделали по несколько глотков. Ушел в спальню, взял два своих галстука, вывязал для меня узел. Я их сунул под крышку в картонку.
Утром мать, братья, сестры плакали, провожая меня, кроме старшего брата, который служил на флоте в заливе Гуантанамо, отец довез до автобусной станции.
– Дома тебя всегда ждут.
Очнулся среди ночи на заднем сиденье с сильно пересохшим ртом и определенной долей отвращения к самому себе. Завел машину, включил радио, чтобы выяснить время. Всего одиннадцать. «Эвелри Бразерс» пели «Странную любовь». Да, предусмотрено, ты с этим справишься. Поехал назад через Рид-Сити, выпил кофе в кафе, где двадцать пять лет назад ел в темноте кашу, прежде чем отправиться на ловлю форели. В первом классе я был предметом общей зависти, поскольку должен был, как собака, таскаться на рыбалку. Бакхорн-Крик, лишь несколько мальков. Быстро мимо старого дома, фиалковые поляны у шеренги огромных ив. Ничто не является; сентиментальность – секрет, в котором я не нуждаюсь, чтоб справиться с настоящим. Перекрашенный линолеум и кладовка. Маленькая больница позади, где мне среди деревьев и куч золы выкололи разбитой бутылкой глаз. Казалось, не больно, но, возвращаясь домой, я кричал. После «спасения» в баптистской церкви два года оставался спасенным, десятки раз перечитывал Библию, дважды отправлялся в храм, по воскресеньям и средам, на вечернее молитвенное собрание, где люди свидетельствуют о несравненном милосердии Иисуса в их повседневной жизни. Призывал собравшихся,
