и в самом деле отчество – Иудович?
– Да. Но он любит, когда его зовут просто Еремей. И передайте, чтобы Борис Львович срочно ко мне заглянул. Немедленно!
– А что такое? – забеспокоилась Синезубка.
– Совсем забыл ему сказать. В выходные в Малеевке будет двухдневный семинар очеркистов-природоведов. Больше послать некого.
– А можно я поеду с ним?
– Ну, да, конечно, поезжайте – и уже в понедельник Шуваеву отзвонят, что сотрудники «Столичного писателя» ездят на задание парами. Мария Сергеевна, мне здесь, в редакции, этих разговоров достаточно. Вы поняли?
– Понятно. – Жабрина вышла, поникнув головой.
Через пять минут в дверь просунулась седая голова радостного ответсека:
– Спасибо, Георгий Михайлович, я ваш должник!
Вскоре в окне показались торопливые Машины сапожки. За ними виновато хромали «мокроступы» Макетсона. Зазвонил телефон, сначала я не хотел брать трубку. Вдруг – Лета? – «Ах, у нас сегодня внеочередная репетиция. Ах, прости!» Но то была Мария Ивановна:
– Заяц, хорошо, что ты на месте. Срочно скачи сюда! ТТ хочет с членами комиссии поговорить.
Пробегая рысцой по коридору, я заглянул к Торможенко:
– Толя! Проверь всех юбиляров по справочнику!
– Сейчас, – ответил он с презрением.
Когда через пять минут, одним махом одолев крутую лестницу на антресоли, я влетел в приемную, «черзвычайка» во главе с Шуваевым была уже там. В уголочке тихо пристроился Сазанович – недреманное око органов в СП СССР.
– Проходите, зайцы! – разрешила Мария Ивановна.
37. В верхах
«Вы, товарищ, непринципиальны!
К коллективу будьте ближе впредь!»
…Вот бы мне, не выходя из спальни,
От любви и водки умереть!
А.
Теодор Тимофеевич Сухонин внешностью напоминал передового присяжного поверенного из советского кинофильма: пухлые щеки, бородка клинышком и падающие на лоб волосы, которые он откидывал назад вдохновенным жестом. Не хватало лишь пенсне, но его заменяли импортные массивные очки. Глаза за толстыми дымчатыми стеклами казались такими маленькими и далекими, что определить их выражение было невозможно. ТТ носил костюм-тройку с жилетным кармашком, откуда, как серебряное яйцо из гнезда, выглядывали старинные часы на толстой цепочке, уютно лежавшей на его значительном животе.
– Ну-с, проходите, проходите, высокий ареопаг! – Он встретил нас на пороге. – Славно, славно: и ветераны, и молодежь! Связь поколений. Рассаживайтесь! Нуте-с, Василий Захарович, сознавайся, сколько волков взял за сезон?
– Нельзя теперь волка бить. Охраняются государством. А жаль! – значительно ответил Застрехин.
– Так-с, Владимир Иванович, какие настроения у комиссии?
– Настроения такие: разобраться и решить по справедливости.
– Оч-чень правильные настроения! – воскликнул Сухонин со своим особым придыханием, словно ответственность теснила ему грудь. – Это крайне важно! – Он откинул волосы со лба. – В трудную ситуацию попал не просто человек, гражданин, наш соотечественник, а писатель, и не просто писатель, а большой русский писатель! Покритиковать – надо, пожурить – надо, но и помочь нужно! Вы когда с ним встречаетесь?
– Сегодня.
– От меня привет передавайте!
– Обязательно, – кивнул Шуваев.
– А если бы в беду попал нерусский писатель, помогать, значит, не надо? – вкрадчиво спросил Флагелянский.
– Помогать надо всем! – с придыханием подтвердил ТТ.
– Я так и думал, – ухмыльнулся критик.
«Ареопаг» с пониманием переглянулся. Все знали: Сухонин брошен на Московскую организацию, чтобы привести ее национальный состав в соответствие со здравым смыслом.
– Не отходя от принципов ни на йоту, не держа камень за пазухой, мы должны биться за талант, принадлежащий народу, – продолжил ТТ страстно. – Да, Ковригин страдает определенной ностальгией по избяной и колокольной Руси, но вспомните Рубцова: «Не жаль мне, не жаль мне растоптанной царской короны, но жаль мне, но жаль мне разрушенных белых церквей…»
– Да ему вроде как и короны жаль! – вставил Борозда.
– Что ж, возможно, и так. Писатель – сложный организм. Вот вы, Иван Никитич, наверное, в сорок третьем не возражали, когда в армии погоны вернули?
– Чего ж возражать? С погонами авантажнее!
– А ведь погоны-то – они тоже от царских времен.
– Сравнение некорректное, – поморщился Флагелянский.
– Возможно. Но вспомните, Ленин, разойдясь с Горьким во взглядах на практику революционного обновления, продолжал его ценить как великого пролетарского писателя. – Сухонин вновь вдохновенно отбросил шевелюру назад. – А Алексей Максимович, в свою очередь, называл вождя «глыбой и матерым человечищем».
– Это Ленин так Толстого называл… – поправил Флагелянский.
– Разумеется. А разве Ильич во всем соглашался с босоногим графом? Нет, тоже не во всем, но уважение к «зеркалу русской революции» пронес через всю жизнь!
– Так мы его исключаем или нет? – простодушно спросил Борозда. – Сам не воевал, а нас, фронтовиков, в грош не ставит!
– Разрешите, – поднял ручищу Зыбин.
– Конечно, Виталий Дмитриевич…
Он говорил долго и непонятно, но ТТ лучше других разбирал дикцию косноязычного председателя секции поэтов.
– Согласен, Виталий Дмитриевич, когда Блок писал, что долго будет родина больна, он имел в виду не советскую власть, а совиные крылья самодержавия, хотя маскировал их под «ордынское иго»… – Сухонин метнул взгляд во Флагелянского, а тот непримиримо насупился.
– Давайте просто объявим ему выговор, – собрав все свое мужество, прошептала Ашукина.
– Дельная мысль. Что думает председатель комиссии? – ТТ глянул на меня со сдобной улыбкой, так смотрят на детей, если задают вопрос: «Кем ты хочешь стать, мальчик?»
– Э-э… М-м-м… – замычал я от неожиданности.
– Смелей, смелей, коллега! – Он ревниво оценил мою жилетку. – Но по возможности без молодого максимализма, мой друг!
На приставной тумбочке требовательно зазвонил телефон цвета слоновой кости с золотым советским гербом на диске. Сухонин вздрогнул, как от окрика, и поспешил к «вертушке».
– Да, Альберт Андреевич, да, внимательно вас слушаю… Как раз беседую с комиссией… Настроение?.. Боевое!
По ходу разговора благодушное лицо ТТ приняло сначала удивленное выражение, потом задумчивое и наконец сурово-решительное.
– Разумеется, Альберт Андреевич, мы и сами так думаем. Двух мнений быть не может!.. Всего доброго! – Он медленно положил трубку. – Так на чем мы остановились?
– На молодом максимализме, – подсказал Шуваев.
– Вот именно! Очень рекомендую, Георгий Михайлович, вспомнить, с какой непримиримостью Ленин относился к ренегатству, предательству идей революции. Презрение к достижениям советского строя, глупейшая ностальгия по старой России, глумление над подвигом фронтовиков, протаскивание в нашу литературу самых мрачных религиозных предрассудков…
– …космополитизма и низкопоклонства перед Западом! – с мстительной усмешкой подсказал Флагелянский.
– Разве? – удивился Шуваев. – Где вы у него нашли?
– А все эти восторги по поводу тамошнего изобилия, особенно пива и колбасы! – воскликнул критик. – Чистый космополитизм!
– Да, коллеги, это тот редкий случай, когда я соглашусь с Леонардом Семеновичем! – Сухонин буквально задохнулся от праведного гнева. – Непростительно! А вздорный разговор с Генеральным секретарем? Верх бесстыдства! Представляете, если это напечатают на Западе?..
– Будет на нашу голову новый Солженицын! – подсказал Застрехин. – Вот за что я птиц не люблю: где клюют, там и гадят!
– Хуже Солженицына! – замотал
