второй голос принадлежит Котовскому. И она задержала дыхание. Он вызывал в ней почти ужас. В тот день, когда он впервые пришел к отцу Сергию, она поняла, что от него будут проблемы. От таких всегда проблемы. От таких нужно держаться подальше. И она старалась держаться подальше.
– Что тут? – раздался грохот.
– Кто-то освободил кладовую, – сказал Котовский. – Машенька.
Он позвал тихо, почти нежно. И Машенька сжалась в еще больший клубок в своем укрытии и задержала дыхание.
– Проверь остальные комнаты, – сказал он.
– Да вот еще! Так начинаются все фильмы ужасов.
– Господи, ну и поколение!
– Напомню, что мы из одного поколения, хоть ты и одеваешься как старпер.
Котовский ничего не ответил.
– Посвети сюда.
– Что это.
– Дверь в подвал.
– Думаешь, она там?
– Не исключено.
– И как ее открыть?
– У меня есть ключ.
– Ты невозможный. – Лилиана сказала это с восторгом.
Дверь открыли быстро. Котовский покашлял. Кухню заполнил запах сырости. Машенька прикусила губы, чтобы не закричать. Она вдруг отчетливо увидела эту комнату с кроватью, себя и подругу, дым и песню под гитару. И толчки между ног, раз за разом, раз за разом. Казалось, они никогда не кончатся. Теперь она все вспомнила. Хотя в подвале невозможно понять, но это продолжалось несколько дней. Она поняла это по людям, которые сменялись. Их одежда менялась. Дубров был разным. Три или четыре раза. От него пахло иначе. Запахи остальных смешались на ней или в ней. Но он был иным. Он ее не касался и пах иначе. Он иногда предлагал выпить горячего чая. Но так, чтобы никто не видел. Он спускался к ним с подругой. И подруга падала ему в ноги и умоляла отпустить их. Но он говорил, что не может. Но скоро все кончится. Он обещал. И скоро все кончилось. Для них. Но не для Машеньки. И не для подруги. То, что потом случилось с Машенькой, не случилось с подругой. Когда Машенька вернулась из диспансера, подруга уже училась в колледже и делала вид, что они никогда не были знакомы. В какой-то момент Машенька и правда стала думать, что они не были знакомы. Подруга быстро вышла замуж за одноногого, вернувшегося с войны, молчаливого и странного. Он ей в отцы годился. А потом она стала администратором в комплексе Дуброва. Управляла клининг-персоналом. Носила брючные костюмы и постоянно разговаривала по телефону. Лисава называла ее «сутенершей», потому что если приезжие гости хотели «особого досуга», то нужно было обращаться к ней. Но Машенька не верила бабушке. Та всегда недолюбливала подругу. А Машенька молилась, чтобы все у нее было хорошо. И в Ане, дочке, узнавала ее черты. Уверенная в себе, с чувством собственного достоинства, за словом в карман не полезет. Машенька завидовала таким.
– Что там? – спросила Лилиана.
– Ничего.
– Врешь!
– Иди сама смотри.
– Не хочу!
– Тогда жди. – Голос Котовского был строгим. – Я скоро вернусь.
Машенька слышала, как Лилиана подобрала с пола пачку печенья и стала грызть его. «Юбилейное», она знала. Дубров тогда тоже их кормил «Юбилейным». И Машенька не понимала, почему так ненавидит это печенье. Теперь понимает.
Наконец Котовский вернулся. Он отряхивал свою одежду так яростно, казалось, бил себя.
– Ну что там?
– Склад всякого хлама.
– Зачем он тут?
– Думаю, там проходят трубы, и, если вдруг какой-то прорыв, можно спуститься и починить.
Врет.
– А зачем тут все выставлено?
– Не знаю, может, чинили как раз недавно.
– Ладно, я просто спросила, не надо на меня орать. – Ее голос дрожал.
Слышно было, как Котовский обнял ее, а она заплакала.
– У тебя паспорт с собой? – спросил он.
– Кто носит паспорт с собой?
– Я.
– Ты фрик, нормальные не носят. Зачем тебе мой паспорт?
– Уехать.
– Куда?
– На Кубу.
– И что там делать?
– Пить, гулять, трахаться.
Она хихикнула.
– Ладно, – сказал он. – Поезжай домой за паспортом. А я буду ждать тебя на повороте с М–4.
– Почему там?
– Потому что я пойду пешком отсюда.
– Давай вместе.
– Нет, ты сама.
– Но там папа с мамой скандалят, не хочу им показываться…
– Тогда веди себя тише.
Она замолчала.
– А ты меня не бросишь?
– Ну что ты? – Притворные нотки в голосе Котовского. – Кто же будет массировать мои ноги после ультрамарафонов.
Лилиана поверила и ушла. А Котовский прошелся по кухне, Машенька старалась не дышать. Он что-то поднял с пола, пластик хрустнул в его руках. Машенька предположила, бутылку с водой. Он стал разливать это, и она догадалась. Это не вода, а масло. Подсолнечное «Золотая семечка». В кладовке хранилось восемь бутылок.
Он ушел. Запер дверь на ключ. А потом послышался стук ключей о деревянный порог. Бросил их. Машенька еще подождала тридцать секунд и вылезла из убежища. В доме уже горело масло, разлитое по полу. Ее как будто не удивило это. Как будто она шла к этому всю свою жизнь. Не всю, а ту, что началась с подвала этого дома.
Она нащупала дверь в кладовке, запах казался уже не таким противным. Ей захотелось укрыться от едкого дыма, и она закрыла за собой дверь. Держась за влажные стены, она спускалась. Шаг за шагом. Ощупывала каждую шероховатость так, будто у нее впереди целая вечность, чтобы изучить это пространство. Сантиметр за сантиметром. Когда-нибудь глаза привыкнут к темноте, и она сможет увидеть кровать на том же месте, стол и стулья, длинные ящики. Все железное. Почему, она не знала тогда. Теперь же думает, чтобы лязг металла впечатывался в самое естество и никогда уже его не покидал.
– Мужчины жестоки, – говорила Лисава. – У них в крови – покорить, завоевать, подчинить. Секс, прости Господи, – это тоже власть. Мужчина овладевает женщиной. И с этим удовольствием ничто не сравнится. Никакие наркотики. Дай только взять силой. Им не хватает войны. Им нужна война. И знаешь, если бы в мире не было войн, мы бы все были жертвами насильников. Представь, что такое пятьдесят процентов населения планеты – насильники.
Тогда Машенька не понимала слов бабушки. Думала, что та просто хочет напугать, заставить быть осторожной. Но сейчас, когда дошла до кровати, она поняла смысл этих слов. Она поняла это еще тогда, когда их только привели сюда. Ее подруге нравился этот здоровяк Пашка. Она понимала, зачем шла. Она хотела этого. Но Пашке не нужно было ее желание. Ему хотелось взять силой. Забрать. Отобрать. Вырвать. Поэтому он не смотрел на подругу. Он смотрел на Машу. На ту, у которой можно забрать, которую можно сломать. Ему важно было получить сопротивление. Заставить думать, что он решает, когда кончатся страдания.
Пашку потом убили. В пьяной драке ударили ломом по затылку. Его жена и дочь пришли к Дуброву. И Дубров помог им. Он многим помогал. Его за это любили
