что я снова доктор и что меня ждут больные. Видимо, вся атмосфера больницы, вся эта жизнь, столь знакомая мне, так воскрешала былое, что я забывал о своем нынешнем положении. Стоило где-нибудь на этаже зазвонить телефону, как я начинал торопливо спускаться по лестнице. Перехватывая руками перила – ноги слушались плохо, – я одолевал пролет за пролетом, не позволяя себе даже небольшой передышки. Уверенность в том, что меня ждут, что я нужен кому-то, была несомненной и полной. Когда я, задыхаясь, торопился в приемное, мне было нисколько не жалко себя самого, своих слабых ног и помороженных рук, но было страшно, что я не сумею дойти…
Наконец я распахивал двери приемного – и молодая сестричка удивленно спрашивала:
– Тебе чего, дед?
Я оглядывал комнату с голыми стенами, стол, кушетку, окно – и осознанье реальности медленно возвращалось ко мне. Я видел свои почерневшие ногти на красных, распухших руках, видел дырявые тапочки и казенные полосатые брюки. «Я, что, никому здесь не нужен?» – соображал я наконец, и глаза мои наполнялись слезами…
– Ну что ты, дедуля? Не плачь, – говорила сестра. – Эка невидаль: ну, заблудился. Посиди-ка пока на кушетке, а я, как журнал запишу, провожу тебя до отделения.
Неожиданно входная дверь распахнулась – холодом ночи пахнуло с улицы, – и загремела каталка, тяжело переваливаясь через порог. Врач скорой что-то кричал, торопясь сдать раненого, пока тот был еще жив. Санитарка с сестрой кинулись к носилкам, к хрипящему парню, в груди у которого – слева, чуть ниже ключицы – торчала ребристая черная рукоять ножа. Алая кровь пузырилась над раной. «Значит, лезвие в легком, – подумал я, так волнуясь, как будто мне самому предстояло его оперировать. – Нож как раз над дугою аорты: если попали туда – шансов выжить немного…»
Парень хрипел и отплевывал алую пену. Молодая сестра потянулась к ножу, и мне показалось, что она собирается его выдернуть.
– Ты что д-делаешь?! – крикнул я, заикаясь, и схватил ее за руку.
– Так ты что, не немой? – изумилась она. – А мне говорили…
– Н-неважно, что там г-говорили! Парня быстро – в операционную!
– Нет, но как же? Сначала доктора надо позвать…
– Делай, что г-говорят! А врачам я сам по-позвоню. Давай-давай, шевелись!
Как ни странно, сестра с санитаркой послушались и быстро, бегом, покатили носилки к лифту. Было, видать, в моей роже и голосе что-то такое, с чем не поспоришь.
Я набрал номер хирургической ординаторской – список телефонов лежал под стеклом на столе – и мужской сонный голос ответил:
– Ну что там, Марин?
– П-поднимайтесь в операционную, там т-тяжелое ножевое ранение!
– Ни хрена же себе! – Голос сразу проснулся. – А кто это у телефона?
– Н-неважно. П-поторопитесь…
Я бросил трубку – и долго не мог успокоить дыхание и унять сотрясавшую тело тяжелую дрожь…
LX
После той встряски в приемном меня как озарило: «Я же ВИЧ-инфицирован – я опасен для тех, кто меня лечит…»
Теперь, когда я это вспомнил, оставаться в больнице я больше не мог. «Еще слава Богу, что обошлось без ампутации, – думал я, лежа ночью без сна в беспокойно вздыхавшей и бредившей общей палате. – Слава Богу, что я не запачкал других своей кровью… Но теперь решено: вот дождусь только дня – и уйду».
Казалось, рассвет никогда не наступит. Когда я задремывал, мне отчего-то мерещился старый волк со свалявшейся шерстью: худой, как скелет, он трусил по весеннему лесу меж кочек и луж. Лапы вязли в грязи, хвост висел, как полено. Наверное, волк хотел перед смертью забиться в чащобу, в болотную глушь, чтобы там умереть. Он дышал хрипло и часто, вывалив сизый язык, а слюна капала с желтых зубов. Вот он упал, но сумел-таки встать и тяжелою рысью пробежал еще сотню шагов. Потом он измученно лег, нашел мутным взглядом луну и завыл…
– Эй, ты чего? – тряс меня за плечо мой сосед по палате. – Ты чего воешь?
– А? Что такое? – сквозь чащобу, которую видел я до сих пор, проступили койки, окно, стойки капельниц – и я возвратился в палату…
Когда в час обхода усталый и грустный Аркадьич, наш доктор, подошел к моей койке, я сказал ему, чуть заикаясь:
– Д-доктор, я ухожу. Спасибо вам, что п-подлечили.
– Так ты что, не немой? – удивился врач.
– Нет, г-говорящий.
– Ну дела! А мы тебя за немого держали. Обманул, обманул… – Аркадьич, похлопав меня по руке, засмеялся, но глаза его оставались грустными, как у побитой собаки.
– Да, и вот еще что, – сказал я, глядя мимо врача в потолок. – У меня ВИЧ, так что вы уж, на всякий п-пожарный, сестер-то п-проверьте…
– ВИЧ? А откуда ты знаешь?
– Да уж как-нибудь знаю.
– Так-так… – Аркадьич, сдвинув колпак на затылок, озадаченно почесал лоб: – Удивил ты нас, дед… Что ж ты раньше молчал?
– Да я сам только вспомнил. Я ж у вас тут без п-памяти был…
Уходил я в обед. Сердобольные санитарки и сестры собрали кое-какую одежду, нашли мне ботинки, еще вполне крепкие – это, наверное, кто-нибудь помер, а обувь его не забрали – да еще вручили мне пакет с пловом, оставшимся от обеда.
– Хоть будет сегодня чем пузо набить, – проворчала Кузьминична. – Я к тебе, честно сказать, привязалась. Вот только обидно, что ты говорящий. Держали тебя за немого, жалели – а ты вон чего учудил!
– Так что же? – Я даже заулыбался. – Г-говорящие, что ли, не люди? Жалеть их не надо?
– Ну, не скажи: немых все же жальче, – засмеялась Кузьминична. – Опять же, и слова худого не скажут…
LXI
За те три недели, что я провалялся в больнице, уже наступила весна. Город встретил меня грязью, лужами, вонью оттаявших свалок и бензиновым чадом машин.
И я вдруг почувствовал, что оставаться в городе я не могу. Городская весна и всегда-то была для меня тяжела, а сейчас, когда я был уверен, что эта весна уж точно последняя в моей жизни, оставаться среди городской суеты было просто невыносимо.
«Да и помереть-то спокойно мне здесь не дадут, – думал я, ковыляя к вокзалу. – Только свалишься – отволокут, глядишь, в ту же
