прутьями и молча предается своим мыслям. А она лежит рядом с ним и изучает его лицо, в котором сосредоточено все ее счастье и вся ее боль. Теперь он единственный человек на свете, по-настоящему ее знающий. Знающий ее прежнюю нечестность и ее нынешнее отчаяние. Он знает ее до глубины, только он, и только с ним она может грустить и скорбеть, нисколько не скрывая, что на самом деле у нее на душе. С Сибиллой она варит макароны, с Анной идет на «Марию Стюарт», с мамой и с Ральфом едет в пригород кататься на велосипедах, даже снова начинает посещать натурный класс, – но только когда она вместе с Хансом, она всецело становится собой. С ним она как на острове. Пусть так и останется навсегда: она будет собой, целиком и полностью, со всеми мыслями, живущими у нее под черепной коробкой. Только тогда ей не придется больше ничего скрывать от себя самой, не придется больше жить с собой в разладе. Ханс тушит сигарету и встает за новой. Вчера Катарина передала ему привет, позвонив по телефону от мамы в полночь. Точно так же, как часто делала много лет тому назад Сильвия. Звонок разбудил Ингрид. Лучше не надо, прошу, предупреждал он Катарину. Ханс щелчком выбивает сигарету из пачки. Раньше он иногда даже желал объяснения с Ингрид, а сейчас? Катарина замечает отпечаток его тела на одеяле и, когда он поворачивается к ней спиной, торопливо протягивает к этому месту руку, чтобы ощутить его тепло, если оно еще сохранилось в складках ткани. Да, она чувствует тепло. Позавчера она дала ему ответ на вторую кассету, но он его еще не прочитал. А что, если она только раз за разом будет кормить его новой ложью, сказал он ей, раз уж она привыкла его обманывать? До нее доносится щелчок зажигалки, потом он возвращается в постель и ложится рядом с ней. Сегодня утром, бреясь, он нашел на горле маленький узелок. В плохом телеспектакле это решало бы все проблемы. Знаешь, говорит он Катарине и стряхивает пепел, даже если мы сейчас, в этот миг, и счастливы, у меня нет ощущения, что это новое начало. Мне кажется, это всего-навсего затянувшееся прощание.
Найдя в почтовом ящике уведомление, что она принята и будет с осени изучать сценографию, она первым делом показывает это письмо Хансу. Значит, ты, говорит он, как и прошлой осенью, отправишься к новым берегам. Тогда на весь мой огромный труд, на все, что я сейчас делаю ради нас, тебе будет в общем-то наплевать. Катарина говорит: Нет, что ты. Говорит: Если бы не ты, я бы не решилась поступить в институт. Говорит: к тому времени мы, быть может, уже давным-давно будем счастливы.
Что же ей еще сказать.
Субботним вечером, в конце апреля, Ханс и Ингрид наконец возвращаются к выяснению отношений. Катарина должна понять, настаивает Ханс, что за несколько дней перед тем он перестанет с ней видеться и ей звонить. Проходит пятница, проходит и суббота. В воскресенье у Катарины вечерняя смена, короткий спектакль, до десяти вечера она сидит в Опере за своим маленьким столиком на одной ножке. Может быть, в эти часы супруги принимают жизненно важное решение, которое касается и ее тоже, но принимают без ее участия. Ханс не встречает ее, когда она выходит на улицу, значит, разговор еще не окончен. Катарина знает, в каком ресторане он происходит. Немного позже она стоит перед этим заведением и за стеклянной входной дверью видит Ханса и его жену, они сидят за столом и разговаривают, жена повернулась к ней спиной, а вот Ханс замечает ее, искоса бросив на нее взгляд, теперь он знает, что она здесь. Полтора часа Катарина мерзнет под дверью ресторана и ждет от него знака, но никакого знака он ей не подает. Внутри принимаются решения о ее, Катарины, будущем, но, поскольку она не может узнать, какие именно, она одна застревает в прошлом. Когда Ханс расплачивается, Катарина отступает во тьму, видит, как супруги выходят на улицу, они не ссорятся, они спокойно разговаривают, но о чем конкретно, Катарина расслышать не может, она от них слишком далеко. Ингрид берет Ханса под руку, и так они идут домой. Катарина следует за ними. Разве Ханс точно так же, как она сейчас смотрит на него, идущего по улице, не смотрел полтора года тому назад на нее, идущую по улице? Не подмечал, как она выглядит, когда радуется предстоящей встрече с ним? И вот она видит, как он с Ингрид входит в дом. Катарина ждет, пока наверху, в квартире, не загорится свет, в той самой квартире, хорошо знакомой и ей. Видит силуэт Ингрид на фоне окна, ждет еще четверть часа и наконец отчаивается, крадется прочь, а поскольку от неудержимых слез не замечает, куда идет, вдобавок ко всему спотыкается и падает. Так и должно быть, справедливо, думает она, я грязь и валяюсь в грязи.
Интересно, а в сахарнице ресторана «Волга» кусковой сахар или пакетики с сахарным песком? Спорим? На что? Кто выиграет, может ударить другого. Пакетики, говорит она и поднимает крышку. Ну и как ударить того, кого любишь?
II/7
Всего в каком-нибудь часе езды от Берлина.
В принципе все произошло прямо у меня на пороге.
Только, удовлетворяя свои желания, ты отдалилась от меня на целые континенты.
Ты могла бы взять пример с Ингрид. Не успели мы познакомиться, как разлучились на два года, жили в разных городах. Нас разделяло четыреста километров. И мы это выдержали.
В третий раз Ханс наговорил для нее кассету. Сторона A. Сторона B. Шестьдесят минут. Каждый раз это одна и та же кассета. Каждый раз, после того как она ее прослушает, он забирает ее у Катарины, стирает то, что сказал прежде, и записывает свои новые вопросы и комментарии. Словно пишет для нее только мелом. Берет губку, стирает, снова пишет, опять стирает. Если бы не листки с ее заметками, ей могло бы показаться, что ей все приснилось. Если бы он не завладел ее мозгом, от всего этого ничего не осталось бы. Ее мозг – его бумага.
Разве я смогу когда-нибудь снова на тебя положиться?
Если все, что связывало нас прежде, для тебя ничего не значило?
Откуда мне теперь черпать уверенность?
Я пытался обмануться, но больше я этого не допущу.
Бывало, что, когда она встречалась с другом или подругой, пока он сидел за новой записью для нее, ей становилось стыдно. Может быть, она действительно жестокая и равнодушная, если смеет развлекаться,
