ее отец ведет свой маленький «трабант» и говорит ей, сидящей рядом, что моногамия – всего-навсего условность, не более. В сущности, выдумали ее только для того, чтобы при патриархате обеспечить законность наследования. Катарина пытается объяснить отцу, что Ханс – единственный мужчина, который ей нужен. Но тот, из Франкфурта, тоже, наверное, ничего, судя по тому, что ты рассказываешь. Отец не понимает. Это не вопрос выбора. Ханс – это она, а она – это Ханс. Ее жизнь неразрывно связана с его жизнью, если он погибнет, погибнет и она. И если он ее оставит, она погибнет тоже. Но, девочка моя, это же вздор. Отец просто не хочет понять, что она имеет в виду. То, что Ханс старше его на десять лет, до сих пор настораживает, говорит отец. Но в конце концов решать тебе. На обратном пути она помечает в записной книжке:
«Вольфганг Маттойс. Скульптура “Шаг столетия”». Правая рука вскинута в фашистском приветствии, левая стиснута в кулак, как принято у коммунистов, одновременно выступает в темпе марша и преклоняет колени, или это у него, скрюченного, горбатого, подкашиваются ноги и он падает? Тело у него бесформенное, голова опущена. Огромная, худая его фигура вытягивается вперед и вместе с тем опрокидывается, падает назад. То же сейчас происходит и с ней.
Ханс говорит ей: Нам нужно продержаться еще эту неделю.
Но проходит еще одна неделя, потом еще и еще одна.
В эти недели нет ничего постоянного и прочного, ни мгновений счастья, ни мгновений несчастья.
Когда они встречаются, все постоянно теряет равновесие, опрокидывается, обрушивается, беспорядочно валится куда-то вперемешку, смех и отчаяние, желание, презрение, любовь, сострадание, ненависть, грусть. Иногда Ханс говорит, что ему жаль Катарину, и гладит ее по голове, как ребенка. Иногда он приходит в отчаяние и говорит: Я тебя не отпущу. Иногда он высмеивает ее, хотя она говорит о чем-то серьезном. Иногда он является в веселом расположении духа, и это кажется ей притворством. Отныне ей раз и навсегда запрещено произносить слова «я тебя люблю», ведь, когда он слышит эту фразу из ее уст, не чувствует ничего, кроме горечи.
Когда Катарина возвращается в свою первую собственную квартиру, там ее никто не ждет. Пластинки она больше не слушает. Ведь звукосниматель проигрывателя в конце поднялся бы, раздался бы щелчок, и в воцаряющейся затем тишине она бы неизбежно ощутила, что никого, кроме нее, в комнате нет. По крайней мере, радио от нее независимо, однажды она включает его, и так оно и работает непрерывно. До самого сна слушает она в эти дни и недели известия и музыку. Даже в ее сновидения проникают известия и музыка, пока не наступает день. Известия и музыка. А потом снова ночь. И дальше так, без конца.
Ханс пересказывает ей сон, который недавно привиделся его бывшей: две женщины гадают на картах, трижды выпадает пятерка пик, это значит: Ханс вскоре умрет. А у бывшей есть имя? Ну, конечно, ее зовут Сильвия, а почему ты спрашиваешь? Я та, кем она была когда-то, а она та, кем я, может быть, когда-нибудь стану, думает Катарина, но вместо этого вслух говорит только: То есть лесная. Ей вполне подходит, говорит он, смеясь над пророчеством, но Катарине сон кажется зловещим и жутким. Она же замечает, как он чувствует себя уже несколько недель: руки у него дрожат, он нервный, курит одну сигарету за другой. А если они все-таки родят ребенка? Тогда она больше его не потеряет.
Когда Катарина возвращается в свою первую собственную квартиру, никто ее там не ждет. Однажды прямо у двери в подъезд она разворачивается и идет не к себе, а в закусочную на углу, там хозяйка перебрасывается с ней несколькими безобидными словами, и Катарина съедает столько сосисок с картофельными салатом, что в конце концов ее начинает тошнить.
В один из этих дней Ханс говорит, что с недавнего времени вновь стал замечать красоту других женщин. В другой раз, побывав у нее дома, они на лестнице поворачиваются и возвращаются к ней в квартиру, чтобы еще раз переспать друг с другом. Может быть, это прощание? Может быть, сегодня вечером Ингрид вынет его из петли? Как-то раз он требует, чтобы Катарина зачитывала ему вслух свой календарь, а прослушав, спрашивает, почему она написала «сидели в театральном буфете», но не добавила, что потом отправилась к нему. Как-то раз они едят в «Ратушном погребке» гавайский шницель, как-то раз Ханс объясняет ей на выставке Лембрука, что важны и пустые пространства, интервалы, промежутки, пробелы, отделяющие один элемент произведения от другого.
Но когда Катарина возвращается к себе домой, никто ее там не ждет.
Как-то раз, уже держа в руке ключ, она опять спускается вниз, садится в трамвай и, вдохновленная внезапной мыслью, решает навестить своего старого приятеля Торстена, которого не видела уже целую вечность.
Вместо того чтобы идти в свою пустую, тихую квартиру.
В другой раз она находит в двери записку от Рут, которая, вероятно, слышала от Торстена, что она вернулась в Берлин.
Со своей подругой Сибиллой она идет в клуб «Франц» и танцует самозабвенно, до самого рассвета.
Она убирает квартиру. Она красит ванную в белый цвет. Она еще раз просматривает цикл фотографий, которые подарил ей Ханс. Разглядывает госпожу и служанку и запускает руку себе между ног. Когда она кончает и хочет встать, колени у нее подкашиваются, и она падает. Шаг столетия, думает она и проверяет, не разорвалась ли пополам. Неужели она лишилась всякой власти над собственным телом?
В своей первой собственной квартире она одна и чувствует себя еще более одинокой, чем когда-либо.
Хватит ли полугодовой франкфуртской практики, чтобы ее зачислили на отделение сценографии, она еще не знает. Она подает заявление о приеме на единственную вакансию в Государственной опере, на место телефонистки.
Как-то вечером она собирает для Ханса «волшебный пакет», как для маленького ребенка, главный соблазн в котором – ключ от ее письменного стола.
Ханс осознает, что она хочет сказать ему этим подарком, оставляет ключ себе, потому что это своего рода символ, а остальное содержимое пакета сразу же возвращает ей. Подарков от нее он сейчас просто не вынесет. Может быть, как-нибудь потом, после Пасхи.
Дома у мамы Катарина жалуется на судьбу, прислонившись к подоконнику, и тут мама рассказывает ей об одном своем друге, который с ней, тогда только расставшейся с отцом Катарины, обошелся скверно. Очень скверно. Она тогда так исхудала, весила всего пятьдесят два килограмма. А где была я в это время? Со мной, говорит мама. Но я ничего не замечала. Ну и
