этом объявляет. Неужели он не понимает? Он говорит: тебе нужен любовник помоложе. Он не избавляет ее от отчаяния. Да и какие доводы она может привести в свое оправдание? Что она думала о нем – и тем не менее ночевала у
того? Что, все-таки не целуя того, другого, она чем-то жертвовала? В свое оправдание она может придумать только какие-то жалкие глупости. Она вспоминает наставления франкфуртского декоратора Клауса: правду нужно делать как следует, чтобы в нее поверили. Она зачитывает ему записи из своего календаря, а он задает ей по ним вопросы. Сидела? Или «сидели»? 21 сентября она же второй раз у него переночевала, совершенно добровольно. Я забыла ключ в Берлине.
«Mi chiamano Mimi». Переночевала у него или спала с ним? Переночевала. Когда она наконец все ему расскажет, он узнает ту, какой она была когда-то, но к тому времени она уже давно успеет измениться. Он сможет полюбить ее и новой? Она насвистывает на тротуаре у него под окном, чтобы еще раз увидеть его поздно вечером. Но он не спускается, лишь его силуэт появляется в освещенном окне супружеской квартиры и пожимает плечами. Она ненавидит себя самое, а он должен ее любить? Однажды она целует его в крылья носа, в другой раз – целует его руки. Только теперь она понимает, что такое любовь на самом деле. В день ее рождения он единственный гость, он бьет ее хлыстом и говорит, что она должна навсегда запомнить, как он поздравил ее с двадцать первым днем рождения.
Письмами дело не исправить. Может быть, это объясняется тем, что он не хочет, чтобы оставались хоть какие-то свидетельства этой ужасной ссоры. Во всяком случае, писать для нее он больше ничего не хочет. К тому же он должен пересмотреть и перечитать горы, чтобы ясно все осмыслить. Он будет наговаривать ей кассеты. Пусть слушает их на досуге. И отвечает на них, по пунктам. К этому он приступает в начале марта, сидя у себя в кабинете и произнося текст в пустоту, словно записывая передачу. По ночам, вернувшись домой, он иногда может заснуть, только написав ей прощальное письмо. А утром это письмо разрывает. А на следующую ночь все повторяется: «оставь меня в покое». И разрывает эти строки утром. И снова, и опять, и опять.
Теперь все вновь как было когда-то, в самом начале. Он идет в магазин, она его сопровождает, а список покупок составила Ингрид. Вместе с ним она, как ровно год тому назад, обходит торговый зал, словно ничто их не разделяет. Однако рукой Ингрид на листке бумаги написано:
Масло сливочное
Белый хлеб
Плавленый сыр
Какао «Тринкфикс»
Эберсвальдские сосиски
Китайская капуста
Цикорий
Яблоки
И т. д.
Она и представить себе не могла, что будет когда-нибудь проливать слезы над списком, в котором одним из пунктов значится «плавленый сыр».
Даже свой календарь он теперь вести не хочет. Все его воспоминания она разрушила, а будущего он не видит. Встречаясь с ней в кафе, он, не поздоровавшись, просто садится к ней за столик, словно нет больше времени, нет ухода и возвращения, нет желания оглянуться на прошлое и предвкушения, словно они заперты в темном лабиринте, где иногда сталкиваются друг с другом, а иногда и нет.
II/3
К середине марта готова первая кассета. Катарина уносит ее домой и вставляет в свой магнитофон. Освобождает стол от книг и бумаг, кладет на него блокнот и ручку, чтобы делать заметки, подвигает к столу стул, надевает наушники и наконец нажимает на кнопку. Чувство такое, думает она, будто села на санки и несешься вниз с горы, зная, внизу разверзлась бездна. Тем же голосом, каким обычно рассказывает по радио о Шуберте, Яначеке и Малере, Ханс теперь целый час говорит о ней и о ее преступлении.
Черт бы тебя побрал за то, что смешала наше чудо с грязью.
«Нас» больше нет. «Мы» погибло, исчезло. Исчезло «друг с другом». Теперь мы не вместе, мы стоим друг против друга, ты и я. То, что я написал тебе, предназначалось другой, в которую я верил. Которой не существует и, возможно, никогда не существовало. Ты кажешься мне какой-то жуткой. Перечитывая твои письма ко мне, я тебя по ним не узнаю. Могу ли узнать тебя по тексту, обращенному к другому? Ты окажешься где-то посередине. Всего два месяца тому назад ты извивалась на полу с ним. Когда я об этом думаю, перестаю понимать, зачем все это вообще.
Он говорит с ней, вторгаясь прямо в ее мозг. Ручка ее царапает бумагу, она торопливо пишет, ведь перемотать кассету назад и прослушать все во второй раз ей было бы слишком тяжело.
Испытания ты не выдержала. Ты снова можешь предаться злу. Чтобы остаться с тобой, я должен отныне смотреть на тебя равнодушно. Должен превратить великую любовь в нечто посредственное. Но стоит ли оно вообще таких усилий? Просто так влачиться дальше вполсилы, а ведь раньше знал, что такое счастье…
Катарина нажимает на кнопку «стоп» и через несколько секунд выключает магнитофон.
Когда я теперь обнимаю тебя, то обнимаю так, словно жить тебе остается всего дней десять. Может быть, нам стоило бы расстаться на полгода, а может быть, и навсегда?
Катарина нажимает на кнопку «стоп», ненадолго снимает наушники, слышит из-за тонкой стены ссорящихся соседей, напившихся уже к полудню, снова надевает наушники и включает магнитофон.
Впрочем, ты рада была заполучить кого-нибудь помоложе. А стоя вы сексом занимались? А еще говоришь, что это было один раз, неужели тебе кто-нибудь поверит? Ты повела себя как дешевая шлюха. И сохраняешь в памяти приятный романчик. А вот у меня не остается ничего, кроме разочарования и отвращения. Ты отняла у меня полтора года жизни. Оглядываясь на прошлое, я понимаю, что был слеп. Не видел прошлого, не имел надежд, совершенно слеп.
Поскольку время от времени ее одолевают слезы, чтобы прослушать, в чем упрекает ее Ханс, ей требуется больше часа. Потом она идет за старой пишущей машинкой, которую он ей недавно принес, и начинает двумя указательными пальцами печатать ответы. Если он справедливо ее упрекает, то как же он сможет снова ее полюбить? А если несправедливо, то почему тогда она могла его обмануть?
II/4
С отцом она едет из Лейпцига на X Художественную выставку в Дрезден. Крупный
