что любит его, а при этом ее сердце уже давно принадлежало другому. На линии лжи все, что называлось счастьем, превращается в несчастье. И несчастье это продлится долго и будет велико и мучительно. А отбрасываемая им тень, возможно, даже превзойдет его.
Ты вчера, спрашивает он, оглянувшись через плечо, еще раз встречалась со своим любовником во Франкфурте?
Нет, говорит она, и могла бы этим ограничиться. Но, поскольку она обещала отныне быть честной во всем, до конца, то добавляет: Клаус передал мне письмо от него. И уже встает, чтобы это письмо ему показать.
Там тоже пойдет речь о любви, боже мой, думает Ханс, это слово совсем выхолощено, и о боли, о том, как он тоскует, целая наборная касса сентиментальных фраз, которыми может воспользоваться каждый, кто, в сущности, хочет только одного: поиметь хорошенькую молодую девицу.
И что, ты ему ответила?
Нет.
Но хочешь ответить?
Ну, может быть.
Что значит «ну, может быть»?
Мне жаль, что я так ввела его в заблуждение.
Ввела в заблуждение?
Он в меня влюбился.
Ты хочешь поддерживать с ним отношения?
Конечно нет.
Тогда садись сюда, и я покажу тебе, как прервать такие отношения, во всяком случае, если ты всерьез говорила о раскаянии.
Всерьез.
Тогда бери ручку и лист бумаги и начинай: «Вадим…»
А я не могу написать: «Дорогой Вадим»?..
Ты это серьезно?
Хорошо, тогда просто «Вадим».
Пиши: «Для тебя это был всего-навсего секс, точно так же, как и для меня».
Я не могу такого написать.
Значит, ты хочешь, чтобы он вечно за тобой бегал.
Да нет же.
Подумай.
Она пишет.
Дальше: «Это было неплохо, но я привыкла к чему-то получше».
Я никогда такого не напишу, он же сразу заметит, что это писала не я.
Он увидит твой почерк и поверит точно так же, как верил любой лжи, написанной твоей рукой.
Она пишет.
«Так что не старайся понапрасну, ты меня не вернешь».
Он и вправду неплохой.
Я тронут.
Ему будет больно.
Так и надо. Именно этого я и хотел.
Она пишет.
Пиши: «Катарина».
Она пишет: «Катарина».
Когда Ханс видит ее подпись, его начинает трясти.
Отныне, говорит он, я предпочел бы, чтобы свои письма ко мне ты печатала на машинке. Твоей подписи я больше не вынесу.
Катарина молча кивает, не поднимая глаз.
Уже давно она не желала его так, как сейчас. Просыпается она еще в слезах, но ровно в десять открывает ему дверь так, как ему нравится, то есть в костюме школьницы. В синей юбке, похожей на те юбки в складку, что носят пионерки, в белых гольфах, в белой блузке, не хватает только галстука, синего или красного.
А что, если он и вправду покончит с собой? Он ведь недавно сказал что-то вроде того, что он вообще-то не знает, зачем жить дальше. Каждый день, когда она принимала его у себя, мог оказаться последним. И виновата в этом была бы она. А при этом она любит в нем все: его вихры, его лицо, его уши, его плечи, его руки, его бледную грудь, его пупок, его член, колени и пальцы на ногах. Под темным одеялом она целует каждый сантиметр его тела, каждый сантиметр его тела она потеряла бы, если бы он умер.
В другой раз он требует от нее сказать, слушала ли она во Франкфурте музыку с тем.
Да.
И что именно?
Сольные концерты Баха.
Ханс кивает.
Фортепианный концерт ре минор Моцарта.
Ханс надолго замолкает, курит, смотрит в окно.
Что еще?
«Хорошо темперированный клавир».
До Катарины доносится странный звук. Он плачет?
Знаешь, говорит Ханс после долгой паузы, я хотел взять в качестве текста к каждой теме фуги одну из наших с тобой фраз. Я хотел подарить фугу с нашим текстом тебе на день рождения.
Катарина молчит, через три недели ей исполняется двадцать один год.
Ты и правда просто передала нашу музыку другому. Продала за бесценок, разбазарила.
Катарина склоняет голову, словно ожидает, что на ее шею вот-вот опустится меч палача.
Мою музыку.
Молчание.
Не знаю, смогу ли я еще когда-нибудь слушать эти вещи. Вместе с тобой точно нет.
Молчание.
Конечно, тебя это не касается. Можешь и дальше их слушать, когда будешь предаваться воспоминаниям о своем любовнике.
Катарина качает головой, не поднимая глаз.
На письменном столе у него в кабинете все еще раскрыт секретный доклад Хрущева на ХХ съезде партии, и в этом видна ирония судьбы. «Установлено, что из 139 членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б), избранных на XVII съезде, 98 человек, то есть 70 процентов, главным образом в 1937–1938 гг., было арестовано и расстреляно». Теперь Ханс закрывает брошюрку, в которой напечатан текст доклада. Когда ему было двадцать с небольшим, его глубоко потрясла смерть Сталина. Но тремя годами позже еще сильнее потрясла его правда о Сталине. Разве он не спрашивал себя недавно, не пробудет ли Катарина с ним до тех пор, пока он не завершит книгу, которую для нее пишет? Он может писать романы, а может и не писать. Радио его худо-бедно прокормит. «Штатный свободный сотрудник». Он впервые осознает двусмысленность этого обозначения. Если Катарина – всего-навсего маленькая шлюшка, то оно очень даже уместно, и «штатный», и «свободный», так сказать, состоит при ней. Но все-таки она тоже хочет спасти их любовь. Или то, что осталось от их любви. Перед его внутренним взором чувство, которое прежде они называли своей любовью, болтается у них над головами, напоминая неприкосновенный запас в корзинке для продуктов. Чтобы выжить, то он, то она могут пососать соленую рыбу, которая там лежит. Но хватит ли этого? Гриша Майер недавно забегал показать ему афишу «Предателя», на ней изображены двое, похожие на персонажей Гойи, которые по колени увязли в грязи на поле брани и замахиваются друг на друга дубинками. Теперь он и тот и другой, он по обе стороны, он и тот, кто любит, и тот, кто ненавидит. Тот, кто верит, и тот, кто утратил веру, тот, кто испытывает страсть, и тот, кому собственная возлюбленная внушает отвращение. Слева на афише виднеется надпись: «Ты можешь похоронить прошлое?» – а справа: «Нет».
Теперь я должен подумать и о себе, говорит он ей в следующий раз. Подумать, как вырваться, как спастись. Она говорит: Только помни, я хочу упокоиться не в урне, а в гробу. Если ты сейчас покончишь с собой, говорит он, то это будет просто каприз, причуда. У нее болит горло оттого, что она столько плакала. Он говорит: это я виноват. При этом она знает, что это она его предала, и совершенно спокойно ему об
