невинной, а сегодня нежданно-негаданно получает преступницу.
Барная стойка в кафе «Экке-Шёнхаузер» на Кастаниен-аллее сделана из зеленого гранита.
Как ты могла так поступить?
Если изо всех сил удариться головой – изменницей, отступницей, мятежницей – о край, то, может быть, она разломится надвое.
Как ты могла так со мной поступить?
Если удариться о край один раз, два…
Как ты могла так со мной поступить?
Но такая голова прочнее, чем кажется.
Чтобы связаться с тобой снова, говорит Ханс, я должен понять, кто ты на самом деле.
Катарина кивает неразмозженной головой, вот только у нее тяжелое сотрясение мыслей.
Чтобы попытаться нас спасти, я должен приступить к выяснению всех обстоятельств, как к работе.
Разбитая голова кивает, не поднимая глаз.
Отныне все, что касается твоей жизни во Франкфурте, – материал для этой работы.
Разбитая голова кивает, не поднимая глаз.
Я должен понять, что произошло на самом деле. Если я этого не пойму, оно может повториться. А тогда я погибну.
Разбитая голова кивает, не поднимая глаз.
Если ты не будешь честна со мной до конца, то у нашей любви не будет ни единого шанса.
Если «нашей любви», значит, она – это он, а он – это она. Разбитая голова кивает, не поднимая глаз. Она – всего-навсего филиал его жизни. Плоть от плоти его, кровь от крови.
Я смогу выполнить эту работу, только если ты будешь со мной безоговорочно честной: предъявишь мне все свои дневники, календарь, все записные книжки и письма.
Разбитая голова кивает, не поднимая глаз.
Все, что ты утаила или назвала описательно, уклончиво, эвфемистически, ты должна восполнить, если хочешь быть честной.
Разбитая голова кивает, не поднимая глаз.
Помни: все, что ты сейчас мне не скажешь, все, что скроешь, о чем умолчишь, так и останется незаживающей раной и будет разрушать нас. Нас, меня, но прежде всего тебя самое.
Знаю, произносит разбитая голова и кивает, не поднимая глаз.
Вечером Ханс еще раз пишет Катарине: «заклинаю тебя: не трусь».
Всю ночь лежит он без сна рядом с Ингрид и видит, как Катарина извивается в объятиях другого, молодого мужчины. Неужели он уже в сентябре предчувствовал, что вот этим все кончится? От одного упоминания слова «любовь» его теперь всю жизнь будет тошнить.
Он, наверное, совсем спятил, если объявляет свое поражение работой. Наверное, тому есть причина. Вероятно, так он откладывает какое-то другое дело.
II/2
Если бы это произошло всего один раз, говорит Ханс.
Это произошло всего один раз.
Кто знает, говорит Ханс.
Это произошло всего один раз.
Пускай, говорит Ханс, но ты так долго меня систематически обманывала.
В этот долгий вечер они выпивают целую бутылку красного вина, за окном падает снег, а потом он наконец впервые снова заключает ее в объятия.
На следующее утро Катарина вместе с мамой и Ральфом едет за вещами во Франкфурт. Она прощается с Клаусом, декоратором, с костюмершей, у которой такая тонкая кожа, что на висках проступают жилки, с техниками сцены и с вечно пьяным реквизитором. Она замечает орла весом в три с половиной килограмма, лежащего на полке со всякой бутафорией. С Вадимом она не встречается, но он оставил для нее письмо у Клауса. Свою практику во Франкфурте она прервала внезапно, главный режиссер увидел ее обритую почти наголо голову и понял, что уговаривать ее бесполезно, она все равно не останется. Дома, в Берлине, Ральф с мамой помогают ей разгрузить вещи, мама обнимает ее, и она снова остается одна.
На кухонном столе еще стоят два вчерашних бокала из-под красного вина, а рядом с ними – бутылка. Вчера она еще верила в возможность примирения, сегодня в почтовом ящике ее ждет письмо, и в этом письме Ханс говорит:
«то, что произошло вчера, было не хеппи-эндом, а жестом отчаяния, он ничего нам не гарантирует. если бы я тотчас не овладел снова этим телом, то не смог бы изжить отвращение, а перед глазами у меня вечно стояли бы картины твоего недавнего соития с этим другим. главная работа еще впереди».
Итак, отныне все, что похоже на счастье, становится только фасадом.
Неужели только после его разоблачения у нее открылись глаза на то, какое она на самом деле чудовище? Неужели, если бы смогла, она продолжила бы встречаться с этим Вадимом, как утверждает Ханс? Она думает, что нет, но теперь, когда обстоятельства изменились, проверить это уже нельзя. Чудовище? Ханс посмеялся над этим определением, которое она сама себе и дала, да что там, не чудовище, конечно, просто одна из тех, кто берет от жизни все, что можно. Проявлением самой паршивой, обывательской, мещанской двойной морали назвал он ее проступок. Но даже он не так страдает от ее измены, как она сама. К той, кого видит в зеркале, она испытывает отвращение, но не может снять, как платье, кожу, в которую заключена. Проявление самой паршивой, обывательской, мещанской двойной морали. «Cosí fan tutte», «Так поступают все женщины». А шнура от фена не хватит? Тогда она смогла бы доказать ему, что ее раскаяние искренне. Или даже это было бы такой театральной игрой, гротескной, последней? Кто она? Какое из ее чувств искреннее, а какое она просто разыгрывает перед ним и, может быть, перед собой тоже? Что внутри и что снаружи? Она бесконечно благодарна Хансу за то, что после всего, что произошло, он не выгнал ее тут же, раз и навсегда. За то, что он хочет помочь ей измениться. А он когда-нибудь захочет снова с ней спать?
«Главная работа», как он это назвал, начинается на следующий же день, когда он сидит у себя в комнате за столом, спиной к ней, она лежит, свернувшись клубком на постели, и внимательно, неотрывно вслушивается в тишину, потом в шелест страниц, потом опять в тишину. Ханс просматривает письма, которые посылал ей во Франкфурт, сортирует вместе с теми, что отправляла она ему в Берлин. Внимательно, неотрывно вслушивается она в его раздумья, внимательно, неотрывно вслушивается она в тишину, когда он хочет напасть на след обмана, вслушивается в шелест перелистываемых страниц, в то, как он безмолвно сравнивает, оценивает, размышляет. Почему сердце у нее вот так просто не возьмет и не остановится?
В прах, думает он, икона, предмет поклонения, у него в ладонях рассыпается в прах. Он читает написанные своей же собственной рукой письма, убеждаясь, каким идиотом он был осенью и даже сейчас, всего несколько дней тому назад, зимой. А она ни в одном из своих писем не забывала упомянуть,
