хорошо. Если бы не ты, говорит мама, я бы его убила и с радостью отправилась бы в тюрьму. Но у меня, говорит Катарина, все как раз наоборот. Это я довела его до отчаяния. Это вообще нельзя сравнивать, говорит мама. К тому же твой Ханс старше тебя, у него больше жизненного опыта. Нехорошо с его стороны тебя не прощать. Неужели мама не понимает, что величайший подарок, который может сделать ей Ханс, – это не простить ее, а основательно изучить те руины, что остались от их отношений? Только так можно построить что-то новое, надеется Катарина, что-то постоянное, прочное, вечное.
II/5
По пунктам ответила она на его первую кассету. Как смогла. Записывая ответ, она видела себя словно со стороны, как если бы она сидела на краю поля битвы и бросала ему новое оружие, не зная, на кого он его поднимет: на них обоих, на себя или на нее.
Вчера в полдень он принес ей новые эротические картинки, и они переспали друг с другом. В семь он ушел, и тогда она закончила белить ванную комнату и от тоски по утраченному счастью завыла и защелкала зубами.
Сегодня утром он опять пришел к ней, они пили чай, и перед уходом он отдал ей вторую кассету.
Стол, стул, магнитофон, наушники, бумага и ручка.
А потом она включает его голос.
Сторона A. Сторона B. Шестьдесят минут.
Ты умная, говорит этот голос, но души у тебя нет.
Обман за эти последние полгода вошел в твою плоть и кровь.
Как я могу опять тебе поверить?
Голос произносит: я больше не имею права предаваться иллюзиям.
Под угрозой гибели.
У меня ведь всего одна жизнь, и она у меня последняя.
Катарина нажимает на паузу, слышит, как магнитофон выключается, за окном весенняя погода, апрель, ветер, дождь, перемежаемый всплесками яркого, изменчивого света. Деревья за окном содрогаются под ветром, какое-то время она смотрит на них, потом снова включает магнитофон.
Ты стараешься хотя бы отчасти снять с себя вину, когда говоришь, что этого не случилось бы, если бы я не вернулся к Ингрид.
Ты стараешься хотя бы отчасти снять с себя вину, когда говоришь, что, если бы не шок, пережитый тобой на вокзале в сентябре, ты не ощущала бы такое отчаяние.
Причина твоего шока, не забывай, была в тебе же.
Ты стараешься хотя бы отчасти снять с себя вину, когда говоришь, что я мог бы чаще тебя навещать, а я этого не сделал. Мне что, надо было выдерживать еще насмешки твоих коллег?
Ты стараешься снять с себя вину. И переложить на меня.
Этот голос, вторгаясь прямо ей в мозг, произносит следующие слова:
Я знал, что что-то подобное произойдет.
Я знал, что это будет этот, или тот, или вот тот.
Один из трех, о которых ты мне иногда рассказывала.
Мне оставалось только сидеть и ждать.
Я знал это, но не хотел об этом знать.
Я знал это. И все-таки готов был руку дать на отсечение, что ты будешь мне верна.
Ты разделила меня надвое.
Теперь я и тот, кто сомневается, и тот, кто верит. Фифти-фифти.
Но хватит ли половинки любви, чтобы начать все заново?
Когда Ингрид теперь спрашивает, что с нами будет, что, по-твоему, я должен ей ответить?
«Ошую и одесную/ Упали наземь без заминки/ лихого турка половинки». А эти строки из баллады Уланда, над которыми она когда-то так часто смеялась, подошли бы для одной из тем фуги в «Хорошо темперированном клавире»? Катарина нажимает на паузу, и ее охватывает приступ безумного смеха. Маленькая лесная птичка застряла у нее в горле и со смехом пытается вырваться, то ли кукушка, то ли сыч, слова, что делали ее человеком, Ханс вытащил у нее изо рта, вытащил у нее изо рта текст, а потом выпустил птичку в лес. Три часа спустя ее комната превращается в лес. Она кидалась подушками, из писчей бумаги нарвала снежинок, а рука у нее в крови, и виноват в этом, наверное, тот человек, которым она была когда-то.
II/6
То, что ее все-таки приняли на должность телефонистки в Государственную оперу, в текущих обстоятельствах большая удача. Она сидит у служебного входа, отделенная от швейцарской стеклянной стеной, за собственным столиком, и соединяет желающих поговорить по телефону. На репетициях ей теперь делать нечего, однако она вносит свой маленький вклад в театральную жизнь, а в служебные часы, словно с далекого берега, на который по крайней мере во время прибоя иногда накатывает несколько безобидных волн, видит, как мимо торжественным маршем шествуют хористы и солисты, оркестранты, секретарши, прима-балерины и кордебалет, рабочие сцены, осветители, буфетчицы, скрипачи и пианисты, костюмерши, дирижер, главный режиссер – всем им рано или поздно приходится пройти мимо швейцарской по пути на службу, или по делам, или домой. А на заднем плане сидит она и наблюдает, как одни здороваются со швейцаром, другие ему кивают, третьи его просто не замечают, видит, как одни спешат, другие не торопятся, как то один, то другая просят выдать им ключ, оставляют кому-то записку, о чем-то спрашивают, кого-то ждут. Она видит всех этих людей, по которым можно отследить распорядок дня в театре, то взволнованных, то усталых, то раздраженных, то счастливых, видит, как они проходят мимо, то подавленные, то равнодушные, а когда ее вечерняя смена выпадает на время спектакля, то из маленького потрескивающего ящичка громкоговорителя, подвешенного над ее письменным столом, с большой сцены до нее тоже долетает музыка, например, «Лебединое озеро», как в тот январский вечер во франкфуртской декораторской мастерской. Спустя примерно час после того, как волны сомкнулись над головой несчастного принца, танцовщик, исполнявший его партию, проходит мимо швейцарской уже без грима, в обычном костюме, за ним появляется и исчезает балерина, выступавшая в роли белого и черного лебедя, мелькают стайки танцовщиц и танцовщиков, оркестра уже давным-давно и след простыл, проскальзывают только отдельные артисты, пока около двадцати трех пятидесяти все, что создавалось с полудня и показывалось вечером, наконец не разбирается и не возвращается обратно в мастерские и на полки, пока не выключается свет на сцене, а буфет, в котором некоторые еще перекусили после представления, наконец не закрывается.
Ингрид плачет и требует у него объяснений, Людвиг написал ему письмо, в котором умоляет отца не бросать семью. Хансу кажется, что по крайней мере последние полтора года Катарина присваивала себе всю любовь, на которую он был способен. А сейчас? Покуривая сигарету, лежит он рядом с нею на постели с вертикальными
