что с того? Опять хочу. Там прикольно!
– Пошли! – посветлел лицом наш вожак. – Это даже хорошо! Пусть не думает…
– А мне с вами можно? – осторожно спросил я.
Про знаменитый паровоз на вершине Акуй я слышал давно, предлагал сходить к нему, но Башашкин всякий раз отвечал, что так высоко и далеко он свой «большой полковой барабан» не докатит, хотя ходу-то туда-обратно всего часа три.
– А если спина в дороге разболится? – внимательно поглядев на меня, спросил Алан.
– Не разболится. Уже чешется. Заодно дыхалку потренирую.
– Логично! – кивнул он. – Собирайтесь, только быстро! А то она оборется.
И точно, с улицы снова донесся ноющий женский крик:
– Ал-а-ан, ну где-е-е же ты? Сколько м-о-о-жно!
– Голос, как в жопе волос, тонкий и противный, – констатировал Ларик. – А чего она с тобой вместе не зашла?
– Лучше бы зашла. Собак боится… Как услышала, что у вас на дворе псина, ни в какую!
– Так Рекс же за керосином убежал.
– Какой он у вас полезный! Она этого не знала. Быстрей, хватит канителиться! Выглянет солнце, зажаримся, как Юрастый.
Мы наскоро собрались, сделав себе в дорогу по огромному бутерброду с маслом и сыром, да еще стырив несколько шампанских падалиц. Ларик же, к моему удивлению, не только надел свои лучшие шмотки, но еще и потащил с собой магнитофон.
– Тебе же Петр Агеевич запретил! – возмутилась Лиска.
– Он не узнает, если ты не проболтаешься, стукачка!
– Пижон ненормальный!
– Сделай потише, а то батарейки сядут! – посоветовал рачительный Мишаня, у него на лбу уже обозначилась, конечно, не такая здоровенная, как у Диккенса, но тоже вполне приличная шишка.
– Не учи отца харчо варить! – огрызнулся юный князь, но звук убавил.
У калитки топталась «старуха» – искусственная блондинка лет тридцати пяти, с накрашенными губами. Одета она была в обтягивающие синие рейтузы и клетчатую мужскую рубаху навыпуск, как похищенная Нина из «Кавказской пленницы». На голове красовалась соломенная шляпка с розовой лентой по тулье. Незнакомка держала в горстке ежевику, сорванную с колючего куста, и одну ягоду, сжав двумя пальцами, уже подносила к алому рту, округлившемуся вроде буквы «О» на первомайском плакате.
– Ну, Аланчик, ну сколько можно ждать?! – плаксиво упрекнула она. – Тут везде собаки!
– Не ешьте – они у дороги пыльные, – предупредил Ихтиандр. – Лучше в лесу.
Блондинка выбросила ягоды в траву и с недоумением глянула на нас. Она небрежно скользнула глазами по моим треникам и выгоревшей, с прорехами майке, потом с интересом обозрела Ларика, попершегося в горы при параде: белые штаны, черная ковбойка с погончиками и отцовская кепка-аэродром, да еще 222-я «сонька» на плече.
– Это твой маг? – удивилась коечница.
– А то чей же! – ответил гордый мингрел.
– Наш! Общий! – прочавкал Мишаня, так как уже приступил к досрочному поеданию бутерброда.
– Мальчик, откуда у тебя такая шишка?
– От верблюда.
– Не груби старшим! – цыкнул Алан.
– Ой, девочка, – «старуха» тем временем уставилась на Лиску. – Как тебя зовут?
– Елизавета.
– Лиза, тебе не говорили, что ты просто вылитая сержант Лидка из «Четырех танкистов и собаки»?
– Все время говорят, надоели! – с удовлетворением поморщилась кокетка.
– Глупая, это же хорошо! Как бы я хотела походить на какую-нибудь актрису! Пусть даже на Инну Чурикову…
– Вы тоже на кого-то похожи, – из вежливости произнес я.
– На выдру, – шепнул мне Ларик.
– Вы нас вышли проводить, дети? – жеманно спросила курортница.
– Они идут с нами! – твердо произнес Алан. – Это мои друзья!
– Друзья? Ну тогда ладно, – погрустнела, пожав плечами, блондинка. – Давайте знакомиться – меня зовут Ирэна. А вас?
21. Железный Дровосек
Сначала мы двинулись вверх по улице Орджоникидзе, поднимавшейся в гору. Из-за заборов выглядывали жители, кивали, узнавая Ларика и Алана, интересовались здоровьем родителей, провожали строгим взглядом, особенно женщины, туго обтянутые рейтузами полные ноги Ирэны. Я попутно дивился, какими разнообразными материалами пользуются аборигены, огораживая свои участки. Чаще всего попадались колючие заросли или полутораметровые стены, сложенные из плоских камней забытыми предками. Богатые двухэтажные дома с балконами были окружены высокими железными заборами с воротами, украшенными поверху кренделями, выгнутыми из арматуры. Кто победней, довольствовался воткнутыми в землю растрескавшимися шиферными листами, а одну лачугу от дороги отделяли ржавые спинки кроватей, видимо, списанных и выброшенных на свалку из какого-то пансионата.
Наша «сонька», конечно, не осталась без внимания, местные спрашивали, как называется магнитофон, просили включить погромче. Битлы закончились, и теперь из динамика рвался, будто из клетки, клокочущий голос Высоцкого, хрипевшего, как нарочно, песни из кинофильма «Вертикаль»:
Если друг оказался вдруг
И не друг и не враг, а так.
Если сразу не разберешь,
Плох он или хорош, —
Парня в горы тяни – рискни,
Не бросай одного его,
Пусть он в связке в одной с тобой, —
Там поймешь, кто такой…
Красноносый дед в сванке и драной тельняшке, размахивая опрыскивателем, похожим на автомобильный насос, крикнул из-за забора Ларику:
– Продай, парень! Не обижу!
– Не могу, дядя Нико, подарок!
– Зачем ты врешь? – прошипела Лиска.
– Иначе не отстанет, – тихо ответил ей брат.
Мы свернули с улицы Орджоникидзе в узкий проход и вскоре оказались на городской окраине. Слева рядами, наподобие нашей картошки, тянулись виноградники, справа, кренясь, уходила вверх поляна, покрытая побуревшей на солнце травой и кустами с темными, навощенными, как у фикуса, листьями. Там, удивительным образом удерживая равновесие на склоне, паслись местные коровы, рыжие и мелкие, как телята. Потревоженные клокочущим голосом Высоцкого, животные на некоторое время прекращали щипать траву, вскидывали головы и смотрели на нас большими грустными глазами, продолжая меланхолично двигать челюстями. Усыпанная мелкими камнями дорога сузилась и нырнула в лес, будто в зеленый тоннель. Во влажном сумраке открылась совсем другая картина: справа поднимались вверх слоистые скалы, из них кое-где сочилась вода, торчали узловатые корни, похожие на щупальца одеревеневших спрутов. Перпендикуляры черных гладких стволов уходили ввысь, где шумели далекие густые кроны. Деревья были оплетены колючими лианами, у некоторых шипы напоминали кровельные гвозди: наткнешься невзначай грудью и погибнешь, как бедный герцог Бекингем от удара кинжала. Слева тянулся овраг, заросший диким фундуком до непроходимости. Мишаня дернулся было за орехами, висевшими между зубчатыми листьями, словно карамельки, завернутые в зеленые оборчатые фантики, но оцарапался о колючки и, бранясь, отказался от своей затеи.
Вскоре овраг превратился в обрыв. Обвивая гору, дорога поднималась вверх. В одном месте она сузилась настолько, что каменный карниз шириной в полтора метра на всякий случай огородили, вбив в грунт спинки старых коек, точно таких же, что внизу, на улице Орджоникидзе. А уходившие
