останется.
Потом он повёл меня в велосипедную комнату, усадил на самодельный двухколёсный агрегат, взгромоздился на второй. До педалей он доставал только стоя, поэтому быстро устал.
— Сейчас хорошо, — сказал он, слезая с велосипеда. — Дядя Лёва придумал, как электричество копить можно. Мамка рассказывала, раньше нельзя было копить, так весь день педали крутили.
Из велосипедной комнаты мы побежали в кухню, озабоченный Васька пояснил, что опоздавшим еду не дают. Все восемь женщин уже собрались, Катерина Ивановна и Елена Фёдоровна разговаривали шёпотом в дальнем углу стола, остальные суетились возле печки. Вслед за нами пришли старик и Гриша, молодой, очень похожий на Алексея Григорьевича парень, и все сразу же уселись за стол. Анна выдала каждому по тонюсенькому ломтику хлеба, плеснула по огромному черпаку жирной, наваристой мясной похлёбки. Ели молча, сосредоточенно и основательно.
После обеда все так же быстро и молча разошлись, Еля забрала с собой Ваську. В кухне остались Катерина Ивановна, Катька и я. Катька мыла посуду в большом деревянном корыте, я напросился вытирать. Катерина Ивановна пила чай, третью кружку подряд. Время от времени она поднимала на меня глаза, и я тут же опускал свои под её тяжёлым взглядом. За весь обед она не сказала ни слова, но я чувствовал, что мысли её заняты мной, и тоже разглядывал её исподтишка, пытаясь понять, что она за человек такой, почему тридцать с лишним лет Ося не может её забыть. Задумавшись, я выронил мокрую скользкую миску, но изловчился и поймал её у самого пола. Катька засмеялась, захлопала в ладоши, Катерина Ивановна покосилась на неё, велела:
— Иди-ка, Катерина, Ивану рукав у полушубка зашей, он распорол вчера.
— Я сейчас сюда принесу, — быстро сказала Катька. — Здесь шить буду.
— Не сюда, а на месте зашей, — велела Катерина Ивановна, не глядя на неё.
— Ну бабушка, — взмолилась Катька, — ну я же тоже хочу…
Катерина Ивановна не ответила, только посмотрела пристально, Катька встала, топнула ногой и вышла из кухни.
— Как тебе житьё-бытьё наше? — спросила Катерина Ивановна, развернувшись ко мне.
— Интересно, — осторожно ответил я, она усмехнулась невесело и надолго замолчала, прикрыв веки. Решив, что она заснула, я собрался уходить, передвинулся к краю скамьи, но она вдруг сказала, не открывая глаз:
— Прочитала я письмо. Сколько, говоришь, ей осталось?
— Точно никто не знает. Может, неделя, а может, и год. Врачи говорят, вряд ли больше года.
— И как она? Боится?
— Смерти она не боится, — медленно сказал я. Начинался главный разговор, тот, ради которого я пришёл к ней, и я стиснул зубы, пытаясь унять внезапную дрожь. Катерина Ивановна не торопила. Она открыла глаза и теперь разглядывала меня откровенно, в упор.
— Она боится, что я не успею вернуться, и она никогда не узнает.
— Чего не узнает?
Я должен был бы сказать: «Простили вы её или нет», именно это и было целью моего путешествия — от Осиного имени попросить прощения. Но я не смог. Если чему-то я и научился от Оси, если что-то оставила она мне, то, конечно же, не Хайдеггера, и не Фрэнсиса Бэкона, и не маятник Максвелла, а понимание того, что истина, любая истина, кроме, может быть, десяти заповедей, настолько же очевидна кому-то одному, насколько неприемлема и отвратительна кому-то другому. Недобрая тяжёлая старуха, сидящая напротив, знала только свою правду, свою истину, и, прежде чем просить прощения, я должен был объяснить ей, что есть и другая.
— Чего не узнает? — повторила Катерина Ивановна.
— Не узнает, как вы тут живёте, — неуклюже вывернулся я.
— Да ей-то что? — удивилась старуха. — Как умеем, так и живём. Где она и где мы.
— Она всё время о вас думает. Никогда не переставала. Ваш портрет, что я привёз, все эти годы у неё в спальне висел.
— Совесть заела, — сказала Катерина Ивановна самодовольным тоном человека, получившего ещё одно подтверждение давно известной ему истины. — А перед концом, знамо дело, совесть-то облегчить хочется.
— А может быть, не совесть, а тоска? По подруге, когда-то самой близкой.
— Совесть, — убеждённо повторила Катерина Ивановна и резко провела перед собой ладонью, словно разрезая пространство, отсекая меня и Осю от себя и от своих.
Я не ответил, мне сделалось так грустно, как не было даже тогда, когда мы расставались с Ирмой. Как объяснить человеку, не желающему слушать объяснений? Как убедить сидящего в собственной правде, словно муха в янтаре, что возможна и другая правда? Письмо не помогло, портрет не помог, всё, что оставалось у Оси, — это я, и я не мог, не имел права вернуться к ней без ответа. Соврать ей я не смогу, она всегда читала меня как книгу, и есть только одна правда, которую я смогу ей сказать. Я засунул руки в карманы, сжал их в кулаки, вздохнул и заговорил, сначала медленно, потом всё быстрее и громче, забывая про осторожность, про вежливость, про всё на свете, кроме Оси, ждавшей меня на больничной койке за тысячи километров отсюда.
— Я не знаю толком, что произошло между вами, Ольга Станиславовна рассказала мне очень коротко. Но я уверен, что она самый порядочный, самый добрый, самый цельный, самый верный человек, которого я встречал в жизни. Мне всего двадцать лет, и мне трудно спорить с вами о том, чего я не знаю, но вы ошибаетесь. В чём бы вы ни обвиняли её, вы ошибаетесь. Она не способна ни на подлость, ни на предательство. Нелепая случайность, непонимание, ошибка, но не предательство.
— Ишь ты, защитник какой, — усмехнулась старуха. — И говорит-то как гладко, ровно по маслу катит. Кабы всё было по-твоему, она б тебе сама рассказала, как разошлись наши стёжки-дорожки. А вот не рассказала же. Стыдится, выходит.
— Нет! — крикнул я. — Она нарочно не рассказала. Чтобы у меня не было предвзятого мнения. Чтобы вы рассказали мне с чистого листа. Чтобы я судил беспристрастно.
— Судил беспристрастно, — медленно повторила Катерина Ивановна. — Да кто ж тебе право такое дал, нас судить?
Я попытался возразить, она остановила меня властным жестом.
— Судить нас собрался, значит. Ну что ж, расскажу, суди. Беспристрастно-то у тебя вряд ли выйдет, а всё ж расскажу. Разговор длинный будет, давай-ка ко мне переберёмся.
Она грузно встала со стула, подхватила со стола свою чашку, прошла коротким, незнакомым мне коридором, открыла дверь, пропуская меня в небольшую комнату без окон, зажгла керосиновую лампу. Деревянный топчан у стены был аккуратно застелен рыжим меховым покрывалом, рядом на отполированном чурбаке стояла в деревянной резной рамке выцветшая до белизны фотография, лежал конверт с Осиным письмом.
