Над топчаном висел самодельный коврик, на торчащих из стены деревянных клиньях висела одежда. Возле чурбака стояли две низенькие табуретки.
— Небогато живём. У вас-то небось жизнь побогаче будет, — заметила Катерина Ивановна, когда мы сели. — Да ладно, не вскидывайся. Слушай лучше, пока не передумала я, да не перебивай, не люблю, когда мешают.
Она помолчала, достала из конверта Осину фотографию, повертела в руках, сказала:
— Вольнонаёмный один у нас был, с фотоаппаратом, раз упросили мы его, поснимал нас. Аккурат в это время мы познакомились, в сороковом году. Её из слабкоманды[47] в лагерь вернули, а меня из Карлага перевели. В первый же день я её заприметила. Нас в лагерь в обед пригнали, все на работе, барак пустой. Урки дневальную под нары загнали, всё вверх дном перевернули, всё, на что глаз ихний лёг, себе позабирали. Нарядились, водки раздобыли, жрут, песни орут, дым столбом. Вечером смена вернулась, кто плачет, кто ругается, а толку что? Собрали вещи свои, что смогли собрать, и от урок подальше.
Тут вижу, Ольга идёт. Худющая, ровно скелет, пальцем перешибить можно, лицо всё в болячках, идёт медленно так, видно, что сил в ней совсем уж нет. Но идёт. Подошла к марухам и говорит: «У меня в мешке три карандаша было. Вам ни к чему, а мне нужно, я художник. Верните, пожалуйста». Они её послали, конечно, а она не уходит. Толкнули её, упала, встала и опять за своё. С марухами закон простой: если ты с ними связался, надо до конца идти, ежели дрогнешь, они сразу учуют, и всё, пропал человек. А ежели до конца пойдёшь, может, и повезёт тебе, они рисковых любят. И вот видно всем, что доходяга эта до конца пойдёт, помрёт за свои карандаши. Мамка ихняя, видно, скучно ей было, потешиться захотелось, говорит, мол, коли ты художник, так намалюй чего. И Ольга ей так спокойно отвечает, мол, давай карандаш и бумагу. Мамка, значит, цыкнула там, принесли тетрадь, карандаш, Ольге дали, она на нарах аккурат подо мной пристроилась и мамку эту нарисовала, да с вывертом этак, и похоже вроде, и смешно. Рисует она, а я сверху смотрю и думаю, совсем с ума девка спятила, её сейчас за такое опустят ниже некуда. Ан нет, мамка посмотрела, да как загогочет. Понравилось ей, понимаешь, с юмором оказалась. Вернули Ольге карандаши, она их забрала, сказала спасибо и ушла. Даже не оглянулась, а марухи, они ведь дурные, мало что им в башку-то стрельнёт, могли передумать, могли ножик в спину метнуть. Ей бы сразу за нары, в уголок, а она по всему проходу медленно так идёт, ничего не боится. Словом, глянулась она мне.
На следующее утро подошла к ней, разговорились. Ну и сошлись, в паре начали работать. Я здоровая была, сильная, со мной даже марухи не связывались. Я на лесоповале полторы нормы сделаю, а она — половину. И всё извинялась, всё говорила: «Вот сил наберусь». А откуда силы-то? Тут Локчимлаг закрыли, нас в Ухтижемлаг перевели, опять на лесоповал. Зимой её бревном придавило. Да это она рассказывала поди.
Я покачал головой, не хотелось перебивать её, объяснять всю нашу с Осей сложную историю. Катерина Ивановна усмехнулась, кивнула, словно соглашаясь сама с собой. Видно было, что прошлое затянуло её, что ей хочется рассказать, хочется вспомнить.
— Месяца два провалялась, врач всё сактировать её хотел, да не вышло, молодая слишком была. Отошла потихоньку, но сказали — рожать не будет. Помню, неделю она молчала, в землю смотрела, ни с кем не говорила. На работе в землю смотрит, на поверке — в землю, а в бараке залезет к себе на верхотуру — она любила высоко, всегда верхнее место занимала — и всё, словно и нет её. Но не плакала, это мне тоже по душе было, я и сама не из плаксивых, слёзы лить не люблю, что от них толку. Да…
Тут война началась, у нас зека многие на фронт просились, за Родину воевать. Поляков всех отпустили в ихнюю армию польскую. А наших никого не пустили. Как сейчас помню, парень у нас молодой был, Виталик, так уж он упрашивал их, а начлаг ему говорит: «Вот ты в бой пойдёшь, что кричать будешь? Все кричат: „За Родину, за Сталина“, — а ты Родину предал, Сталина предал — как ты в бой пойдёшь?» Так вот. Потом, правда, отпустили кой-кого на фронт, всё больше урок, они «социально близкие» прозывались, не то что мы, пятьдесят восьмая.
К концу войны слух прошёл, что после победы амнистия будет, отпустят нас. Надеялись мы крепко, да зря. Дезертиров отпустили, уголовников, семь-восемь[48] отпустили, а 58-я вся осталась. Каэры[49], раскулаченные — всех оставили. Да ещё пополнение пришло, пленных целую колонну пригнали, кто у немцев сидел, теперь в Ухтижемлаг сел. Тоже враги народа оказались. В плен попали да живы остались — ну как не враги.
Тут сроки людям начали выходить, которые в тридцать четвёртом сели, в тридцать пятом. Некоторых вроде отпускают, а другим от ворот поворот, добавят срок, и обратно в лагерь, а что, почему — разве ж они объяснят. Народ устал, бежать принялся. Словят — так всё едино в лагере помирать, а вдруг да не словят. Сначала ловили всех. Словят, забьют и труп у ворот бросят, чтобы нам, значит, неповадно было бежать. Полежит дня два, потом уберут, люди всё ж таки, не собаки.
А тут сбежали четыре мужика, двое урок и два офицера из пленных, и нету трупов. День, два, три — нету. И слух вдруг пошёл, что есть в тайге место такое, Тот Город называется, там ни Сталина, ни псов его не признают, живут, как прежде в Сибири жили, вольно.
Как прослышала я про это, решила бежать. Ольге сказала, она думала долго, мялась, не шибко хотела. А потом вдруг надумала и говорит мне. Знаешь, говорит, сидела я в тридцать седьмом году на Шпалерке с женщиной одной, из эсеров, и рассказала она мне, что есть эсеровский схрон где-то в здешних краях. И вроде как жить в нём можно. Может, он и есть Тот Город? Даже если нет, можно там перекантоваться, пока Тот Город найдём. Я говорю: а где? Да вот, говорит, есть деревня такая, Озябь, оттуда я дорогу наизусть помню, женщина эта заставила выучить, а вот где эта самая Озябь — чёрт её знает, вроде где-то подле Ижмы.
Стали мы расспрашивать потихоньку,
