посуда наполнялась ягодами. То же самое делали и девчонки. Но в очередной раз, когда Ева и Соня вышли из леса, чтобы высыпать собранные ягоды, они заметили, что Валя возится около чужих клунков. Увидев сестёр, та заговорщицки приложила палец к губам, дескать, «тс-с-с», никому ни слова. «Это я хочу у этих тёток снять мерку или взять мерку», — так она выразилась. Ей, наверное, показалось очень медленным и утомительным делом собирать по одной ягодке в лесу, и она решила понемногу отсыпать себе из оставленной посуды. И, когда она это делала, кто-то из тех женщин вышел из лесу и, как говорится, «застукал» её на месте преступления. Тут же на поднятый крик сбежались и остальные женщины. Поняв, в чём дело, те пытались девчонку схватить, чтобы наказать, даже хотели рассыпать все её ягоды. Но Вале удалось вырваться из их цепких рук и убежать в лес. Естественно, обратно сюда она уже больше не возвращалась. Их родственница Марья, а также Ева с Соней опасались, что Валя может заблудиться в лесу. Но та, надо отдать ей должное, не заплутала. Хорошенько осмотрелась и всё же нашла дорогу обратно. Сначала из лесу, потом добралась до Язвинок, а оттуда уже и до Кожан-Городка. Сама вернулась домой. Конечно же, Марье было неловко перед односельчанками, что девчонка — её родственница — так поступила, да ещё Марья переживала, чтоб та в лесу не заблудилась. Да и Еве с Соней тоже было не по себе, потому что из-за Вали могли и на них подумать: «А, и эти, наверное, такие же. И они наших ягод отсыпали себе. Вряд ли могли сами столько собрать. Давайте отберём у них, рассыплем или побьём — выместим злость на них, коль ту поймать не удалось…» — такие тревожные мысли были у Евы и Сони после того, что произошло.
* * *
Ева, Борис и Соня в своё время покинули родительский дом. Остались одни только мать Поля, старшая сестра Анна да младшая Марина, которая пока училась в школе. В дальнейшем и она должна была покинуть дом.
Уехавшие дети Поли время от времени приезжали в гости. Рассказывали, как им живётся в городе. Война закончилась, мирная жизнь налаживалась, экономика постепенно развивалась. Не только в городе, но и в деревне теперь появилось многое из предметов быта, чего раньше и вовсе не знали. Взять, например, женские капроновые чулки. Поля, конечно, не носила их, но дочки, приезжая в гости, привозили, показывали и говорили, что молодые женщины и девушки в городах теперь носят такие чулки. Однажды Поля обратила внимание, если такой чулок натянуть не на ногу, а, например, полностью на голову, то лицо становится страшным и совершенно неузнаваемым. И однажды она решила разыграть таким образом своих соседей. Натянула чулок на лицо, надела солдатскую шинель, в которой сын Борис возвратился из армии, на голову — шапку и пошла по улице. Зашла к одним соседям и стала просить милостыню. Те со страхом смотрели на неё, приняв за мужчину. «А шо вы, дядько? Шо з вами? — расспрашивали соседи. — Може, вы обгорели де на пожаре, такое лицо у вас страшное! От, як у жизни бывае… Ой-ёй-ёй!» И стали предлагать «дядьку» какую-то еду, что-то из вещей, может, и деньги. Поля в это время, присев на лавку, давилась от смеха, прикрываясь отворотом шинели. Еле сдерживалась, чтоб не расхохотаться. Но всё же долго не выдержала и громко рассмеялась, затем сдёрнула с лица чулок. «А чтоб тебя! — воскликнули изумлённые соседи. — Ну, Поля, ты и даёшь! А мы и вправду подумали — какой-то калека с обгорелым на пожаре лицом пришёл побираться, милостыню просить!» Поля потом и сама сожалела, что не смогла сдержать смех и этим выдала себя. Надо было не подать виду здесь, а потом и в другие дома пойти, походить по улицам. И скоро бы поползли слухи по Кожан-Городку: дескать, ходил по домам какой-то мужик в солдатской шинели, пострадавший на пожаре, милостыню всё просил. И слухи эти были бы, пожалуй, невероятнее один другого, приписывали бы этому «страшному мужику» даже то, чего на самом деле не было.
Да, тяжело приходилось женщинам — матери и дочери — обеспечивать свой быт, жить без хозяина, да ещё, как мы знаем, находиться в немилости у властей предержащих. Как мы уже говорили, всё лето заготавливали сено, чтоб прокормить зимой корову. Дерюжками с сенокоса носили траву и досушивали в своём дворе или уже готовое сено носили издалека. Носить дерюжками на плечах траву, сено, да и что другое — для женщин было привычным делом в то время. Вместе с Анной также на сенокос ходили и её знакомые — две сестры Мупенчихи (прозвище). Старшая была ровесницей Анны (это она говорила: «Аркадё приде, у колхоз буде гнать»). И была ещё средняя сестра, несколько моложе их обеих. Так вот эти сёстры, особенно младшая, отличались недюжинной физической силой. Всегда набирали и несли огромные дерюжки травы или сена. Анне, конечно, такая ноша была не по плечу, сравниться с ними она не могла. И очень завидовала им. Сёстры Мупенчихи для неё всегда являлись эталоном силы и здоровья. Если разговор заходил о физически крепких и здоровых женщинах, Анна всегда в пример приводила их. Но что удивительно, забегая вперёд, нужно сказать, что обе они умерли гораздо раньше Анны, хотя та всю жизнь считалась слабой и больной.
Чаще всего сена, заготовленного летом, не хватало до весны. Скорее всего, потому, что местное руководство часть его конфисковывало для нужд колхоза. И тогда приходилось зимой брать санки и вновь отправляться за сеном. Это были не маленькие детские санки, а довольно больших размеров деревянные сани. Как мы уже знаем, сено приходилось собирать по дороге, которое на ухабах падало с колхозных грузовиков. В другой раз таким же способом отправлялись и за дровами. Рубили топором лозу, хворост, укладывали на сани и везли домой.
Обычно в такие поездки-походы Поля отправлялась одна. Анна оставалась дома, как говорится, на хозяйстве. Мать ей всегда приказывала: «Только меня встречать не иди. Ты слабая здоровьем, не столько поможешь мне, сколько здоровью своему повредишь. Довезу я и сама как-нибудь это всё до дому». Но Анна, вопреки строгим наказам, каждый раз всё же шла под вечер встречать мать. Ситуация усложнялась ещё и тем, что в сторону Припяти, где собирали сено или рубили дрова, вело несколько дорог. По которой из них мать будет возвращаться, Анна не знала.
