на стуле.
– Ей хочется, чтобы ты уделил ей внимание.
– Я уже видел, как она пьет.
– Но теперь она пьет через соломинку.
– Я уже это слышал.
– Джерри, пожалуйста, посмотри. Это займет всего лишь…
– Хватит. Мне надо уходить. – Отец бросает газету, и Энни слышит, как он с шумом отодвигается от стола.
– Что ж, – говорит мать, сдирая бумажную обертку с соломинки, – давай потренируемся и покажем ему в следующий раз, хорошо?
Мать гладит нежную щеку Энни, а девочка, радуясь вниманию, нечаянно взмахом руки опрокидывает чашку, и сок разливается по столу. Энни плачет.
– Что ты с ней сделала? – кричит из коридора Джерри.
– Ничего я с ней не делала!
– Что-то непохоже на «ничего».
Мать хватает бумажное полотенце и вытирает стол.
– Не огорчайся, лапочка моя, – шепчет она Энни. – Всякое случается.
Она целует девочку в щеку. В коридоре резко хлопает дверь. Мать опускает взгляд.
– Всякое случается, – повторяет она. – И все это уже в прошлом.
Странствие
Обычно, просыпаясь, мы открываем глаза, и все становится на свои места. Сны отлетают прочь, и их сменяет действительность.
Но в этот раз то, что происходило с Энни, не было обычным сном, и то, что случилось с ней, не походило на прежние просыпания. Она не открыла глаз, и тем не менее она все прекрасно видела.
К тому же она передвигалась в пространстве.
Земля у нее под ногами удалялась с невероятной скоростью, а сама она беспрепятственно летела вверх, словно стеклянный лифт, запущенный в космос. Она пролетала мимо всех цветов и оттенков: сиреневый, лимонно-желтый, бледно-зеленый…
Ветра она не чувствовала, но она его слышала. Он налетал шквалом, а потом отлетал, точно его засасывало в туннель, напоминая гигантский вдох и выдох. Как ни странно, все это ее не тревожило. На самом деле она не испытывала ни тени волнения и не ощущала никакой боли. И чувствовала себя почти невесомой.
А потом ее вдруг пронзило нечто настолько чужеродное, что она, если бы и захотела, не смогла бы это описать. Вся она вмиг деформировалась. Руки и ноги ее удлинились, и шея была уже не та, что прежде. А в мозгу проносились образы, которых она никогда раньше не видела: интерьер какого-то дома, незнакомые лица в классной комнате, пейзажи сельской местности в Италии.
А затем почти мгновенно она вернулась в собственное сознание, и снова мимо нее понеслись всевозможные цвета и оттенки: бирюзовый, желтый, оранжевый, винно-красный. Энни пыталась сосредоточиться на определенной мысли, на мысли о Пауло. «Ему больно? Он во мне нуждается?» Но она будто плыла против течения своей памяти. Воздушный шар. Огонь. Падение. Больница.
«Может быть, это добрый знак».
Пауло жив?
«Мы только поженились».
Я его спасла?
«До скорой встречи…»
Где я?
Энни совершает ошибку
Ей четыре года. Она сидит за обеденным столом. Родители ссорятся. А Энни вертит в руке вилку.
– Я не верю, – говорит мать Энни.
– Но это случилось, – говорит отец.
– Можно мне мороженое? – спрашивает Энни.
– Иди поиграй, Энни, – говорит мать.
– Иди играть, – эхом отзывается отец.
– Но мне можно мороженое?
– Энни!
Мать хмуро трет лоб.
– Что же нам теперь делать?
– Ничего нам не надо делать.
– Как в прошлый раз? Или в те другие разы?
– Папа, можно…
– Господи, Энни! – взрывается отец. – Заткнись же ты!
Энни сникает. Мать выскакивает из-за стола и бежит по коридору.
– Отлично! Давай, беги, – говорит отец и бросается ей вдогонку. – Чего ты от меня хочешь? А?
– Я хочу, чтобы ты помнил, что ты женат! – выкрикивает мать.
Энни, оставшись одна, вылезает из-за стола и на цыпочках подходит к холодильнику. Тянет за ручку морозильника, и тот с шумом открывается.
Воздух в морозильнике холодный. А вот и коробка с мороженым. Ей хочется взять хотя бы одно, но она знает, что ей не положено. На нижней полке она видит две замороженные плитки шоколада. Родители любят шоколад. Энни берет одну из плиток, чтобы отнести родителям. Может, они перестанут ссориться. И возможно, разрешат ей съесть мороженое.
Она толкает назад дверцу морозильника и отступает на шаг. Дверца с громким шумом захлопывается.
– Идиотка! – орет отец. Энни роняет шоколадку. – Я же тебе говорил не делать этого!
Энни получает пощечину. В глазах у нее темнеет. Еще одна. Из глаз ее льются слезы. Еще одна. Она плачет так громко, что даже ей самой больно слушать.
– Джерри, прекрати! – кричит мать.
– Если я говорю нет, это значит нет!
– Прекрати!
Еще одна пощечина. У Энни кружится голова.
– ДЖЕРРИ!
Он отступает, а Энни сжимается в комок. Она рыдает, сидя на полу, а ее родители продолжают ругаться. Она слышит приближающиеся шаги. Над ней, заслоняя свет, склоняется мать.
На следующее утро отец уходит из дома. Уходит, хлопнув дверью. Энни знает, почему он ушел. Потому что она хотела мороженого. Поэтому он и ушел.
Прибытие
Синий цвет. Все вокруг Энни было одного-единственного цвета – синего, и ей казалось, что и сама она раскрашена в синий цвет. Она чувствовала необычайную легкость и необъяснимую любознательность.
Где я?
Что случилось?
Где Пауло?
Себя саму она не видела, словно синяя пелена окутала все вокруг – все, кроме ее глаз. Неожиданно перед ней на уровне груди появилось крупное, светло-коричневое кожаное сиденье с серебристой планкой наверху. Сиденье походило на автобусное или самолетное.
Энни захотелось его потрогать, и тут она в изумлении обнаружила, что ее правая рука плывет прямо перед ней, и плывет она сама по себе – не видно было ни запястья, ни предплечья, ни локтя, ни плеча. Тогда она поняла, что синяя пелена вовсе не покрывает ее тело. Тела у нее просто-напросто не было. Ни живота, ни бедер, ни ног.
Что же это?
Где же все остальное?
Что я здесь делаю?
И вдруг синева вокруг нее рассеялась, точно смытая со стакана мыльная пена, и слева от себя Энни увидела покрытые снегом горы, а справа – городские небоскребы. Все это проносилось мимо с невероятной скоростью, словно она сама, стоя на месте, куда-то летела. Она взглянула вниз и увидела железнодорожные пути. И услышала хорошо знакомый звук.
Свисток паровоза.
Энни выпустила из рук сиденье, и оно исчезло. Перед ней появилось другое, Энни ухватилась за него, но оно тоже исчезло, а за ним появилось и третье. Эти сиденья как бы указывали направление, в котором ей следовало двигаться. Наконец она добралась до двери с резной бронзовой ручкой.
Энни нажала на ручку и проникла в комнатку, которая походила
