как привет из детства. Мимолётно вспомнил Вовку — и скоро забыл, словно закрыл за собой дверь, оставив его сидеть на холодном чердаке.
Не хватало Жорки. Тот появлялся нерегулярно, и на нём уже проступала печать отстранённости. Про свои планы Джордж, как его здесь называли, никому, кроме Алика, не говорил, однако ребята откуда-то разузнали и называли его между собой Дипломатом — кто с завистью, кто иронически. Джордж улыбался, махал кому-то, находил место около костра, но не садился, как сидели вокруг остальные, а — присаживался, чтобы выкурить сигарету и незаметно скрыться. Как и раньше, он оставался самим по себе, отдельным, несмотря на то что охотно принимал косяк и бутылку дешёвого вина, плывущую по кругу. Вино здесь не переводилось — простое, самое доступное, в той или иной степени сухое.
Каким-никаким слухом Алик обладал, особых вокальных данных не требовалось. Он разучил несколько битловских песен и пел, встряхивая волосами, а девушки раскачивались под “I Want to Hold Your Hand” — и тянули к нему руки.
Достаточно закрыть глаза, чтобы снова очутиться в том лесу, среди сосен, и чья-то рука передаст тебе бутылку с вином — этот глоток ты заслужил.
I want to hold your hand,
I want to hold your hand…
25
Мишка ушёл. На скамейке стало очень много места.
Ника встала. Со стороны мостика приближалась женская фигура. Поровнялись и разошлись; вдруг знакомый голос окликнул: «Кисонька?..»
Только тётя Лена так её называла.
Знакомая улыбка, стрижка «под пажа». Они вернулись на ту же скамейку, парикмахерша закурила. Не зная, что сказать, Ника похвалила туфли.
— Жмут, сволочи. Я же целый день на ногах.
Обе рассмеялись, и Ника тоже вытащила сигареты.
— Мамка небось не знает, что смалишь.
— Она мало что про меня знает. Я давно живу с тётей Полиной.
Ника не сразу заметила чуть отяжелевшие веки и лёгкую припухлость под глазами — радостными, как улыбка. Непринуждённо потёк разговор.
— Работаю, жить-то надо, да и на людях веселей. Поменяла нашу с мамой комнату на однокомнатную квартирёшку. Приходи, я из тебя такую лялечку сделаю — парни буду в очередь становиться!
Ника помнила все слова наизусть и улыбнулась.
— Как там мой губошлёп? Сколько ему сейчас, пятнадцать?
— Шестнадцать. Длинный вымахал…
— А ты красивая… На отца похожа. Ямочка на подбородке, как у него.
Нику словно подкинуло.
— Вы его знали? Моего… настоящего отца?
Тётя Лена сосредоточенно рылась в сумке, не поднимая глаз. Знает. И не скажет.
А та выдохнула дым и невесело усмехнулась:
— Мы знали.
И рассказала.
— Мы с первого класса вместе, и на каток, и в кино — все знали: Лидочка с Ленкой. Она всегда «Лидочка», я «Ленка». В шестой перешли — и война началась. Ваши под Ярославль эвакуировались, а мы с мамой попали в Челябинскую область. Я в деревне сроду не была. Послали косить тяжеленной косой. Сколько я там накосила… Может, потому мне стричь нравится? Мама боялась, что я себя покалечу. Все ждали почты с фронта, кроме нас — мой папа до войны не дожил, умер в тридцать девятом. Война войной, а в школу ходили, диктанты писали. Чернил не было. Я химический карандаш с собой привезла — втихаря от мамы брови подводила; карандаш и пригодился, в деревне для кого брови рисовать? Потом лазарет в школе разместили…
Не о том я…
Война четыре года шла. Весной в сельсовете учились. Кто постарше, работал наравне со взрослыми, не до школы. После войны мама домой рвалась, она в деревне тосковала: в городе только чистую работу работала, продавщицей в галантерейном, а там при скотине. Мы снимали угол, а в городе квартира.
Не о том я. Кому ж и сказать, как не тебе, а я про войну да про себя…
Ну, вот. Мы с мамой спали и во сне видели, как вернёмся, а приехали только в сорок шестом. И прямо с вокзала — домой, а в нашей квартире чужие живут. Мама туда, сюда; прописали нас в другом месте. Целую комнату дали, да в квартире, кроме нас, три семьи жили. Встретились мы с Лидусей — как не расставались! Совсем взрослые барышни, моя мама говорила. Меня в парикмахерской сразу поставили в мужской зал: бритьё, стрижка. Ничего-то я не умела. Стригла, обмирая от страха, руки дрожат… Лидуся пошла в девятый класс, а как её на второй год оставили, бросила школу, хотя способная была. Заупрямилась: пойду работать. Не в парикмахерскую: больно надо вшивые головы стричь, так и выразилась. Устроилась в контору, при бумагах.
Работа работой, да мы же молодые! По вечерам на танцы бегали: нагладишь единственную шёлковую блузку, мамину юбку выходную довоенную, туфли чиненые-перечиненные — и на площадку. Меня в дамский зал перевели — я волосы научилась укладывать сверху валик, а до плеч локоны. Все на танцы бегали: молодые женщины, девушки вроде нас, а то вообще школьницы. Больше негде было знакомиться. Парней на площадке мало, но Лидуська никогда стенку не подпирала — вокруг неё мужики так и вились. Она была красотка, а я — так, с боку припёка. Хотя молодая я тоже была хорошенькая, но куда мне до неё! Когда Лида шла на свиданье, меня брала: учись, мол, как с ними надо. Мы тогда с Павликом познакомились, он только-только в армии отслужил. Пришёл бриться. Помню, как я тогда на подбородке ямочку заметила. Отца на фронте убили, мать — они в Мелекессе жили — ждала Пашку домой. Он был рукастый, работал в вагонном депо. Гуляли вместе: с Лидусей два кавалера, кто кого переговорит и выпихнет, а со мной Пашка. Пройдёмся, сядем на скамейку. Лида как королева, два валета по бокам. Она молчит — и вдруг: «Вот смотрю я на вас, мальчики, и думаю: кого я люблю больше, Володю или Юрика?» Те млеют, а Лида спокойно поворачивается к Пашке: «Может быть, тебя, Павлик?..» — и мне подмигивает. Она как-то пригласила его на белый танец. Он культурно танцевал, не как другие, а то придёшь, бывало, домой, блузку снимешь, а она вся залапана на спине, где лифчик застёгивается.
Зачем я тебе про такое, сама не знаю. Не то говорю.
Ника сидела неподвижно. Только бы досказала.
Тётя Лена помолчала, уставившись в гравий дорожки.
— Ну, что… Павлик мой мечтал на курсы пойти, чтобы работать в милиции. Милиция вроде армии: кормят сытно, дают форму, койку в общежитии; Пашка-то снимал угол. И собрался в свой Мелекесс, маму
