сплошной туман…
— А с папой ты об этом беседовал?
— С ним об этом нельзя.
Фараон, конечно, предложил поговорить с отцом, но я отказался наотрез.
— Отец, наверное, считает тебя ребенком.
— Может быть, — сказал я.
— А что ты скажешь о своем художестве? — спросил он неожиданно, хотя я и знал, что он к этому будет клонить.
— Только одно… Спасибо… — Ох, каких мук стоило мне выдавить из себя это слово! — Любой учитель на вашем месте показал бы всему классу и потащил меня в учительскую, надо мной бы все ржа… смеялись.
Несколько минут Фараон внимательно изучал мою физиономию, а меня прошиб пот. Он долго молчал.
— Твой рисунок — просто пошлость, — выстрелил наконец он прямой наводкой.
Еще бы! Я чуть не фыркнул, но вовремя спохватился, что выйдет совсем некстати, и решил согласиться: пусть травит дальше. Между тем я старательно мял скатерть. Мои упражнения не ускользнули от внимания Фараона, но замечания он мне не сделал. Какое великодушие! Я был сыт им по горло.
— Не в моих правилах высмеивать людей. Но здесь нечто другое…
В это время вошла Зизи, и Фараон прикусил язык.
Она поставила на стол вазу с букетом свежих гвоздик. Фараон задумчиво смотрел перед собой.
— Зизи! — обратился он к ней, разыгрывая из себя благодушного. — Не угостишь ли ты юношу чем-нибудь?
— Юношу? Конечно! Сейчас угощу.
Фараон вдруг застыл. Он, должно быть, заметил, что Зизи переоделась: на ней был облегающий фигуру костюм, шею обвивал нарядный прозрачный шарфик.
Через полминуты она вернулась с тарелкой печенья. А мне вдруг стало не по себе: я видел, что Фараону уже не до меня, глаза его потемнели, превратившись в два огромных черных зрачка.
— Ты уходишь? — спросил он.
Зизи ответила нетерпеливо, но в общем довольно мило, как обычно отвечают на дурацкий вопрос.
— Ухожу. К портнихе… Мое пальто готово. До свиданья! — и мимоходом клюнула Фараона в лоб.
— Если ты чуть-чуть подождешь, я тоже…
— Новости! — неожиданно грубо перебила его Зизи. — Тебе делать там нечего. До свидания, юноша! Привет маме.
— Спасибо! — Я вскочил и уставился ей вслед. Стуча каблуками, она быстро вышла.
Лица Фараона я не видел: передо мной была его лысая макушка — он сидел, как-то странно подавшись вперед. А я не знал, уйти мне или остаться.
Было тихо, так мучительно тихо, что ни о чем я думать не мог.
Но вот Фараон вскинул глаза, сразу понял, что я кое о чем догадался, и тогда, возможно, единственный раз в жизни, повел себя, как все прочие смертные… еще и сейчас, хоть и задним числом, не могу я себе простить, что на какой-то миг растерялся. А когда пришел в себя, на меня уже было направлено смертоносное оружие.
— Садись! — сказал Фараон с угрозой. Потом пошарил в кармане, вытащил записку, поправил очки и стал раздраженно читать. Закончил он почти криком.
— Итак: сегодня в нашей программе «Источник материнского молока… Звуковая реклама!» — Он смотрел на меня в упор черными, как бездна, глазами. — Припоминаешь? Может быть, приобщить к делу открытку?
Я слышал лишь собственное дыхание, весь мир окунулся во тьму, струящуюся из глаз Фараона; я тщетно пытался сосредоточить мысль на том, откуда он мог узнать… Глаза его не давали опомниться, и он сразу, как опытный следователь, оглушил меня следующим вопросом:
— Ты видел эти открытки?
— Видел, — услышал я свой запинающийся голос.
— Дешевка!
— Да, — сказал я, больше всего мучаясь оттого, что на какой-то миг растерялся. А Фараон уж завелся и кричал как помешанный, и на его желтовато-белом лице резче проступили морщины.
— Я покажу эту мерзость директору! Перцел из школы вылетит!
— Господин учитель, не надо! Пожалуйста… У нас ведь последний год!.. Мы все исправим!
— Исправите? Как?
— Больше это не повторится…
— Где же вы были раньше?
— Виноваты же все! — сказал я, опуская голову, и удивился, что сказал чистую правду и этой правдой, в сущности, отразил атаку. Пусть тогда выгоняют весь класс!
Фараон долго молчал.
Наконец он встал.
— Ну что ж, все в порядке. Я надеюсь на вас.
— Мы не подведем… вот увидите… мы будем благодарны… — бормотал я, запинаясь и наперед зная: чего-чего, а благодарности он от нас не дождется.
— Ну вот, Андраш! — сказал Фараон. — И вы туман напускать мастера… Правда?
Я молчал.
— Передай привет родителям. До свиданья! — Он стоял, выпрямившись и засунув руки в карманы. А я, едва волоча ноги, поплелся прочь.
Уши и лицо у меня горели. На лестнице я остановился. И стал размышлять о том, как странно ушла Зизи… Фараон однажды сказал, что красивое тело и красивое лицо — всего лишь внешняя оболочка. Но нельзя же представить Зизи или Агнеш без их внешней обольстительной оболочки. А вот у Фараона оболочка иная: она мятая, дряблая — одним словом, старик. Ему, наверно, лет сорок.
И вся сегодняшняя история совсем не его оболочка. Он лез в бутылку, он придирался и только в конце стал самим собой. А все, что он плел до этого, был просто треп, бессмысленный визг — как на магнитофоне, когда на большей скорости крутится диск.
На повороте галереи я встретил Аги. Я устал, а от нее за версту несло весельем, из нейлоновой сумки выглядывали ноты. «О-ой, опять фиоритуры с ней выводить, — подумал я, — неохота мне, не пойду». Но она потащила меня с собой, и я, конечно, пошел, правда, злился, потому что шел против собственной воли.
Нас быстро догонял дядя Мики, жилец со второго этажа; он собственник мопеда, и потому мы с ним в дружеских отношениях…
— Ц-ц-целую руку![11] — сказал я рассеянно.
— Привет! — процедил он сквозь зубы, даже не взглянув в мою сторону. Зато, как кот, обошел вокруг Агнеш и надвинулся на нее, прямо-таки пуская слюнки.
— Целую ручки! — просюсюкал он. — Как поживаете, девушка?
— Благодарю вас. — Девушка взмахнула свисавшим с макушки хвостом и ослепила галерею всеми своими клыками. — А вы?
— Когда вижу вас, просто великолепно, — с неподражаемым остроумием проблеял старец. — Сколько же можно хорошеть? Скажите, сколько же можно хорошеть?
— Прикажете перестать? — пискнула Аги и завихляла всякими там округлостями.
— Ладно, пошли, — буркнул я.
Дядя Мики испепелил меня взглядом, потом осклабился в сторону Аги, сорвал с лысого черепа шляпу и стильно простился:
— Мое почтение, синьорина!
— Пока! — чирикнула синьорина и сбежала по лестнице.
Сила! У собственного подъезда строит из себя взрослую женщину, вертит бедрами перед всяким хмырем и стыдится того, что я рядом. При них она не прикоснется ко мне даже под страхом смерти, а ведь в детский сад мы ходили, взявшись за
