во всяком случае, хоть сколько-нибудь значительных, – где он не побывал хотя бы проездом. Его знакомство с отцом Германа, теперь уже почти не поддерживаемое, восходило еще ко времени их студенчества. Впрочем, достаточно было один раз взглянуть на Муромцева, чтобы удивиться самому факту этого знакомства. В сравнении с отцом, наделенным мягкой, интеллигентной внешностью, Георгий Демьянович – или Гудмэн, как его называли простые археологи – казался порождением каких-то хтонических сил. Щуплый, жилистый человечек, чрезвычайно малого роста, с абсолютно лысым, как бы выскобленным черепом и рыжей козлиной бородкой, с толстой оловянной серьгой в оттопыренном ухе и круглыми очочками на носу, сквозь которые пристально глядели на собеседника колючие водянистые глазки, он напоминал одновременно хоббита из толкиновской саги и сильно высохшего, подвяленного на солнце пирата времен фрегатов и каравелл. Муромцев, видимо, догадывался о впечатлении, которое производил, и всячески старался его усилить. В экспедициях он носил, вместо обычного камуфляжа, серо-зеленый шерстяной китель, разительно напоминавший форму вермахта, у которого для полного сходства закатывал рукава, и суконное кепи с кельтским крестом, вышитым на тулье. На раскопки он приезжал на монструозном чоппере с огромными зеркалами и четой таких же крестов, нарисованных на бензобаке. Издалека казалось, что за рулем сидит бритый наголо ребенок в немецкой униформе, с отросшей не по возрасту бородой.
Муромцев был настолько миниатюрным, что когда-то, по свидетельству отца, оказался единственным, кто смог расчистить узкие каменные колодцы Танаиса, древнегреческой колонии, расположенной в устье Дона. Расчисткой он заниматься любил и даже теперь, годы спустя, имея под своим началом десятки работников, послушно исполнявших его приказания, нередко отстранял кого-нибудь из них и сам садился на погребение. Делал он это под предлогом плохого исполнения работы, грязно ругаясь на «бракодела», но в действительности просто не мог отказать себе в удовольствии «посидеть над покойничком». Был он вообще резок и своенравен, и рабочие, ценившие его за щедрость и чувство юмора, втайне Гудмэна побаивались. Герман, как сын знакомого, рассчитывал на другое отношение и заранее приготовился к роли опекаемого новичка, но жестоко обманулся на этот счет.
Именно под его, Гудмэна, руководством проходила та экспедиция на границе с Калмыкией, где Герман впервые постигал азы археологического ремесла. На третий или четвертый день Муромцев, хорошо и даже ласково его принявший, доверил ему погребение татарского всадника, уже наполовину расчищенное. Что погребен именно всадник, стало понятно впоследствии, по инвентарю (ржавым стременам) и той особой, изогнутой форме, которую его ноги приняли за годы, проведенные в седле. Поначалу Муромцев с шутками подходил к Герману, спрашивал: «Ну что, молодой человек? Как тут наш монгол?», но скоро насупился и замолк. С минуту он стоял неподвижно (Герман уже чувствовал, как над головой его собирается гроза), а потом прошипел, расстегивая китель:
– Чего ты яйца мнешь? Дай я.
Герман хотел обидеться, но раздумал, устроился у края погребения и стал наблюдать. Муромцев отбросил короткий сапожный нож, которым работал Герман, достал из кармана самодельный брезентовый чехольчик, а из него хирургический скальпель с длинным, уже слегка сточенным лезвием. Осмотрев лезвие сквозь очки, он раскорячился над скелетом и начал действовать быстро и ловко, короткими энергичными движениями вычищая землю из грудной клетки, сначала скальпелем, а затем кисточкой. Ошибка Германа заключалась в том, что он постоянно принимался за всадника с разных сторон. Ему все время приходилось останавливаться, чтобы набрать немного земли и выбросить ее из ямы. Расчистить погребение следовало так, чтобы сохранить его в первозданном виде: именно таким его должны были сначала сфотографировать, а после зарисовать. Ни сам скелет, ни погребальный инвентарь нельзя было сдвинуть с места, тем паче как-нибудь повредить (за такое снимали голову), что в тесной яме было весьма нетривиальной задачей. Именно из страха что-нибудь задеть или раздавить Герман и ползал по яме, как ракообразное. Муромцев же поступил просто: он сел на нерасчищенную часть всадника верхом и стал работать скальпелем строго сверху вниз, от грудной клетки к тазу. Вычищенную землю он сметал под себя, чтобы потом разом выбросить ее из ямы. Скальпель, кисточка, скальпель, кисточка – он работал так быстро, что уже через десять минут расчистил грудь и вереницу возрастающих по размеру позвонков.
– Вот так, – объявил он, уступая место. – Шибче́й надо, понял? Шибчей!
Как ни легко это казалось с виду, Муромцев еще не однажды выгонял его из ямы. Лишь на пятом или шестом погребении Герман услышал над собой не ругательства, а только недовольное сопение, которое, однако, изгнанием не закончилось. Пробормотав что-то вроде «сойдет», старый пират пошел дальше, и с той поры туча его гнева, то и дело сгущавшаяся над головами рабочих, обходила Германа стороной.
Тело Гудмэна покрывали необычные татуировки. Герман иногда рассматривал их украдкой, когда тот в сильную жару ходил по раскопу голым по пояс. Историю их происхождения знал на юге едва ли не каждый археолог: это были различные символы и орнаменты, которые Муромцев срисовывал с древних горшков, амулетов и украшений. По рассказу отца, первую такую татуировку он сделал себе еще в советское время, на Алтае, после вскрытия так называемого «ледяного» кургана, в котором было найдено почти нетронутое тлением тело скифского вождя («Чистый индеец, весь в наколках и перьях» – сладко щурясь, вспоминал Георгий Демьяныч). Добравшись до погребения, он первым делом зарисовал сложную зооморфную татуировку, выколотую на груди вождя, а потом, вернувшись домой, заказал себе точно такую же у знакомого кольщика. С тех пор он коллекционировал самые жуткие и причудливые древние изображения, которые сначала копировал в блокноте, а затем в точности переносил на собственное тело.
– А ты не боишься, что это тебе повредит? – спросил как-то вечером, у костра, молодой рабочий, белобрысый хохол с кипарисным крестиком на груди.
У костра пили водку, все взгляды, кроме одного – в маленьких круглых очках, – были мутны и задумчиво-неподвижны.
– Что? – не понял Муромцев.
– Нечисть эта, – тот кивнул на рисунки, покрывавшие его голый торс. – Мало ли, что она означает. Вдруг… хм… в душу тебе как-нибудь пролезет.
– В душу? – Муромцев расхохотался и хлопнул себя по коленке. – Ну, насмешил, приятель! В душу!
Герман полагал, что если там существует какой-нибудь посмертный суд, то Гудмэн почти наверняка окажется на нем в числе осужденных. Не по причине его неверия в душу, Бога или другие высшие сущности, а потому что неверие это порой принимало весьма циничные формы. Разительнее всего это проявлялось в его отношении к погребенным. Этих последних Муромцев называл не иначе как жмурами (иногда, по привычке, употребляя это прозвище даже в общении с заезжими академиками), при
