этом мужчина у него был
кент или
чувак, младенец –
головастик (за то, что у них хорошо сохранялся только череп), женщина –
маруха или еще покрепче,
шмара. Расчищая погребения женщин, он отпускал им непристойные комплименты, от которых краснели даже бывалые рабочие, куда как привычные к солдатскому юмору. Закончив работу, он мог напоследок как-нибудь подшутить над погребенным: нацепить на него немецкую каску (украшавшую багажник его инфернального чоппера), собственное кепи с крестом или позаимствованный у повара фартук (при этом в руку скелету вставлялась скалка или поварешка). Свои художества он снимал на мобильник, а потом, в свободную минутку, с удовольствием показывал всем желающим. Мало того, среди археологов ходила легенда о том, как однажды Гудмэн на спор съел суп из человеческих костей. И якобы не только съел, «но и добавки попросил», отчего доктор наук, проигравший спор, в ужасе швырнул ему деньги и никогда с ним больше не здоровался. Отец Германа этой легенде не верил, но говорил, что в молодости подобные выходки были вполне в характере Муромцева. В ту пору, если ему хотелось выпить, а денег на выпивку не хватало, он обыкновенно выходил из положения, предлагая знакомым различные сомнительные пари, и почти всегда выигрывал, нимало не заботясь о своей репутации. Выпить Гудмэн любил и сейчас, а поскольку был теперь обычно при деньгах, как начальник раскопа, то частенько угощал и рабочих. Крепкие напитки всегда рекой текли на «вальхалле» – так он называл вечерние сборища у костра. Пил Муромцев много, но как-то странно – без всякого удовольствия и даже как бы не замечая выпитого, словно утолял самую обычную жажду. Он мог пропустить через свое щуплое тело любое количество алкоголя, просидеть у костра до зари и остаться совершенно трезвым. Наверно, именно так пили гномы из старинных германских сказок, на которых он походил.
– Оттого, что со смертью много работаю, – объяснял он, весело скалясь. – Анестезия!
Глядя на его желтое, высохшее тело, Герман охотно допускал, что эти сухость и желтизна вызваны вовсе не старением или загаром, а именно смертью, которую Муромцев годами впитывал, в виде некоторого флюида, работая с человеческими погребениями.
2
Подобное панибратство в отношении мертвых было присуще не только Муромцеву. С годами многие археологи, привыкая к виду человеческих костей, впадают в профессиональный цинизм и начинают относиться к ним с глумливым пренебрежением – еще одна черта, сближающая их с могильщиками. Над погребенными подшучивают, им дают всевозможные гнусные и дурацкие прозвища, их кости с нарочитой небрежностью бросают в пакет по завершении расчистки. Но больше всего их ругают – за то, что плохая погода, за то, что начальник дурак, за то, что затекла спина у того, кто вынужден корячиться над могилой. Вообще, заниматься расчисткой мало кто любит – многие предпочитают встать на отвал и перекидать тонну-другую земли, чем целый день сидеть в яме, зарабатывая радикулит.
Не так было у Германа. Это, наверное, прозвучит странно, но ему сразу понравилось среди мертвых. Он потому, может быть, так терпеливо учился расчистке у Георгия Демьяновича, что хотел проводить время здесь, в этих ямах, а не на зачистке бровок и траншей, куда с радостью сбегали остальные. Ему даже подумалось как-то, что его товарищи не просто так глумятся над погребенными – они заклинают смерть, пытаются откреститься, отвести ее от себя. Ему же, напротив, хотелось вглядеться в нее повнимательнее и что-нибудь про нее понять – желание, естественное для всякого смертного, по крайней мере, хоть сколько-нибудь любознательного.
Менее чем за год, постоянно кочуя по раскопкам, Герман настолько овладел искусством расчистки, что, пожалуй, превзошел своего учителя. Он завел себе такой же, как у Гудмэна, скальпель в чехольчике и полдюжины кисточек разной степени жесткости. Со временем талант его был замечен: его стали считать специалистом по этой части, к нему приходили за помощью и советом. Ему доверяли самые сложные погребения: массовые, где останки людей, а иногда и животных, лежали сразу в несколько слоев, могилы маленьких детей, кости которых были хрупки и легко разрушались при малейшем неосторожном прикосновении, а кроме того, такие, где еще в древности потрудился сурок (здесь обычно находили месиво из костей). Посмотреть на его работу приводили студентов; на краю ямы, где он возился, возникала притихшая толпа, и длинный седоусый преподаватель, откашлявшись, говорил: «Вот, поглядите, ребята, образцовая расчистка» (а Герман усмехался про себя, вспоминая, сколько ругани ему пришлось выслушать, прежде чем его расчистка стала «образцовой»). Хотя ведь, в сущности, он не делал ничего особенного, просто буквально следовал той нехитрой методе, которой его когда-то обучил Муромцев. Сложнее всего было расчистить кисти рук, состоящие из трех десятков мелких костей. Многие, торопясь, смещали их, а потом, перед съемкой, выкладывали в произвольном порядке, неумело имитируя необходимую первозданность. Герман же брал самую мягкую кисточку и терпеливо выметал, а иногда буквально выдувал частицы земли из промежутков между фаланг. Кроме того, он всякий раз добросовестно выполнял ту часть работы, которой пренебрегали почти все остальные: правильно зачищал саму яму. При должном старании на ее стенках можно было обнаружить следы древних орудий труда – находка, всегда особенно его волновавшая. На затвердевшей глине хорошо сохранялись борозды от палок-копалок и тех примитивных мотыг с бронзовыми наконечниками, которые когда-то использовались вместо лопат. Другие стесывали их, не замечая, вместе со слоем налипшего заполнения, тогда как следовало просто сбить этот слой (всегда более сыпучий, чем стенки ямы) аккуратными ударами сверху – и вот уже показывались повсюду глубокие косые отметины, оставленные древним землекопом. Случались в его практике и другие приятные неожиданности. Как-то раз, работая в обществе двух хорошеньких первокурсниц, обучавшихся у него расчистке, Герман поковырял запечатанную землей древнюю норку сурка, темневшую в стенке погребения, и вытащил оттуда золотую серьгу красивой каплевидной формы. Девицы восхищенно захлопали, взирая на Германа как на колдуна: все выглядело так, словно он предвидел, что там спрятана серьга. Но колдовство здесь было ни при чем: от Гудмэна Герман знал, что сурки часто утаскивают из погребений мелкие предметы, и напоследок обязательно проверял их норки.
Нелюбовь других к расчистке можно было понять, работа и в самом деле была адская. После целого дня, проведенного в погребении, Герман едва мог разогнуть спину, а пальцы, сжимавшие скальпель, надолго оставались в скрюченном положении. Неделя на курганах – и еще столько же он ходил, как старичок, хватаясь за поясницу и охая при попытке резко встать. Но он любил эту работу, любил, сам не зная почему. Благо, совесть его была чиста: в этом его
