молчала; молчал и Роман. Оказалось, можно молчать и не мучиться неловкостью.
В другой раз они вдвоём пили чай на кухне. Ника представила, что вот так же сидел Мишка за столом у обаятельной Лидии Донатовны; настроение упало. Повисло напряжённое молчание. «Я сейчас уйду, потерпи немного», — произнёс Роман.
Он не торопил. Уехал по своим полимерным делам на неделю. Звонками не донимал. Прислал открытку с видом города — какого, забыла. Почему-то немного уязвило, что обыкновенная открытка, не письмо. Когда вернувшись позвонил, она обрадовалась.
…Роман за годы мало изменился. Черные волосы стали пепельными от седины, худое лицо суховатым, будто время стянуло кожу, походка такая же лёгкая.
Расскажи о своей жизни, сестрёнка! — Рассказать про сломанный каблук, про молчание вдвоём? И с какого места начать, со встречи в парке? Кажется, тогда брат назвал мужа Мишкой. Прозвучало странно, не более; подумаешь, оговорился. Про семейную жизнь, про детей, про отъезд? И про жизнь в новой стране, в чужом языке, про неизбежную американизацию детей — она не сумеет про это рассказать. И не понадобится, скорее всего: первая встреча, знакомство с семьёй, садимся, в ногах правды нет… Неизбежные объятия, которые Ника терпеть не могла, на щеке чужая помада поцелуев. И радушное застолье, переход с женой на ты, все говорят одновременно. Можно будет откинуться на спинку стула, молчать и улыбаться. Хозяева будут задавать вопросы из любопытства к заокеанской жизни или из вежливости, какая разница? Всех сфотографируй, бдительно напутствовали дети. Забыть не получится: рядом с тарелкой у каждого лежит смартфон, как матовая шоколадка.
Объявили рейс на Париж, и самые нетерпеливые подхватили вещи и заторопились к стойке.
…Незадолго до загса Роман спросил: куда бы ты хотела поехать в свадебное путешествие? В Париж, выпалила Ника не колеблясь. Это было вроде игры — поехать можно было в экскурсию по Золотому кольцу или на Кавказ, например. Я когда-то чуть не женился, продолжал он. И рассказал о своей школьной любви: записки, свидания, неизбежная ревность.
— Представь, какой из меня был Отелло. Провожу её — и мчусь домой, хватаю трубку, будто не всё сказал. Мечтали вслух, как поженимся, но тут вступительные начались, а потом…
Он замолчал.
— А потом?..
— Потом я поступил на химфак, а моя любовь вышла замуж… без объявления войны. Москвич, хороший парень. Она всегда хотела в Москве жить. А с тобой мы когда-нибудь поедем в Париж. Обязательно.
Через двадцать пять лет такая же школьная любовь случится у сына. Генетика?
После замужества Ника часто бывала у тётки. Разговоры, даже когда неизбежно доходило до больных косточек, не раздражали, а наоборот, снимали накопившееся напряжение — не всегда просто было принять сплочённое единство мужа со свекровью, с их привычными, понятными только обоим, паузами, цитатами, намёками на общих знакомых. А тёткина рутина не менялась: тетради, чаепитие, фраза: «Надо бы Алису Марковну пригласить… как-нибудь». Это сказанное вдогонку «как-нибудь» отодвигало встречу на безопасное расстояние. Ника легко дорисовывала остаток её вечера: книга на ночь выбрана, включён свет, и горячая вода льётся в таз.
«Скорая» привезла Полину в больницу прямо из учительской. Половина тетрадей остались непроверенными. Больную Подгурскую П. Д., 1925 г. р., хирург осмотрел в приёмном отделении и поставил диагноз: неоперабельный рак кишечника, о чём и сообщил Нике: в восемьдесят втором о болезнях откровенно говорили только с родными.
— Тётя никогда не жаловалась…
— Это не значит, что она не болела, — отрезал хирург. — Рак не болит — он убивает.
В палате мест не было. Тётка лежала в коридоре, её тошнило. Ника металась в поисках санитарки. Мимо деловито проходили медсёстры. На стене висел телефон.
Инка примчалась сразу.
— Этому (она назвала фамилию хирурга) никто не возразит: авторитет.
Единственное, чего удалось добиться — Полину перевели в палату. Через неделю место освободилось.
…До рейса всего сорок минут. Ушло нетерпение, торопливость, но сосредоточиться на чтении не удавалось — она завязла в той больнице, которую оставила почти сорок лет назад, и не могла уйти. Боль накатывала с такой силой, что Полина теряла сознание. Ставили капельницу, делали какие-то уколы… Ника не могла поверить в происходившее. Если рак не болит, то почему ей так больно?
…Телефон брата не отвечал, автоответчик не включался. Длинные монотонные гудки. Забыл телефон? Дети почти одновременно выстрелили вопросами: кто тебя встречает? Тебя встретят? Рядом устроилась пожилая пара.
Женщина вяло листала журнал. Мужчина неловко развалился в кресле, прикрыв глаза.
Встретят, конечно. Сам брат и встретит. А как иначе?
…Серо-зелёные стены, тумбочка, кровать. У тётки мокрый лоб, сжатые губы подрагивают, глаза закрыты. В капельнице перевёрнутая бутылка, что-то спасительное перетекает в вену. На тумбочке два румяных яблока, банка сока. Полина открывает глаза, безуспешно пробует улыбнуться. Протягивает горячую руку, что-то шепчет сухими губами. «Забери… детям», — выдыхает она с перерывами. Яблоки такие спелые, здоровые, что за них неловко; Ника суёт их в сумку. Саднит от бессилия сердце — нечем помочь, но и уйти невозможно: дома будет стоять перед глазами палата во всех подробностях, которые для чего-то застряли в памяти: две белые полоски на сером одеяле, гамаком провисшая сетка кровати и газета на соседней тумбочке.
На кладбище собрались учителя, разновозрастные ученики, незнакомые знакомые. Сбоку за деревом маячила высокая тощая фигура брата. Наверняка пришла мать, но в плотной толпе провожавших её не было видно. Роман и Инка стояли рядом, свекровь осталась с детьми. Тётка нежно любила обоих, и Валерка с Наткой должны были быть здесь — от детей нельзя скрывать уход любимых и любящих. «Зачем их травмировать в таком возрасте, — свекровь не спрашивала, а утверждала, — жизнь ещё преподнесёт им сюрпризы, и не всегда приятные». Роман деликатно молчал, он всегда был солидарен с матерью. Спорить не было сил. Инка настояла на встрече с патологоанатомом. Не поднимая глаз на Веронику, врач выдал письменное заключение. В графе «причина смерти» значилось: intestin. obstr. Стыдливо сокращённая латынь означала кишечную непроходимость. И не было неоперабельного рака, и вообще никакого, тётку можно было спасти. Вылечили бы, появись в приёмном отделении другой врач; жизнь и смерть Полины попали в зависимость от случайных обстоятельств. «Врачебная ошибка. Ты не в Чикаго, моя дорогая», — жёстко, без обычной плавности, заметила свекровь.
За врачебные ошибки расплачиваются больные, а платят врачи; не там, а в условном Чикаго, на Западе. Никакие деньги не примирят с утратой, но справедливость и осознание того, что врач вспомнит заповедь Гиппократа «не навреди», облегчают боль.
Заманчиво было бы предположить, что именно тогда появилась идея отъезда, но это складно для
