Уинстона Черчилля, моего талантливого соперника по игре в триктрак. Была еще Пэм. Ее никто никогда не видел, так что про нее скажешь?
При всем очаровании этой миловидной дебютантки я от души надеялась, что Эндрю она быстро надоест. Негоже, если имя Митфордов соединится с именем Кавендишей, и я с трудом себе представляла, какой ужас обуял мою свекровь, когда она выяснила, что как-то да связана с этим семейством, тем более что она и так считала, что я, убогая американская выскочка и звезда, уже запятнала их репутацию.
– Мы завтра идем в «Шафтсбери» смотреть «Золушку», были бы очень рады, если бы вы к нам присоединились, – добавил Билли.
– Там выступает моя новая любимая актриса – после вас, конечно, – добавила Кик, хихикнув. – Вы, может, про нее слышали? Вайолет Вуд.
Услышав имя давней подруги, я тут же навострила уши.
– Пойду с большим удовольствием. – Я улыбнулась, вспоминая, как Вайолет ликовала, получив несколько лет назад роль королевы Елизаветы. Она стала настоящей звездой, и я тогда с большой гордостью смотрела, как она выступает. – На самом деле Вайолет моя близкая подруга.
– Ах, как это шикарственно! – воскликнула Дебора: это печально известное словечко, изобретенное в семействе Митфорд, сильно раздражало большинство людей света. – Вы обязательно должны нам рассказать, каково это – быть звездой!
Моя ностальгическая улыбка сделалась натянутой, и я с трудом придумала подходящий ответ. Когда-то это было мечтой, а теперь видится будто сквозь дымку.
– Это было божественно, дорогая, – сказала я в ответ. – Похоже на икру с шампанским, на любовь нового воздыхателя.
Обе девушки вздохнули, порозовели, а племянники мои почти в унисон выпятили грудь. Господи, до чего же юность наивна. Почти до тошноты. Впрочем, я еще помнила, как и сама была такой же. Когда я успела так ожесточиться?
– Я слышала, что она помолвлена с каким-то мелким шотландским аристократом, – добавила Дебора. – Вы с ним знакомы?
– С Полом? – уточнила я, слегка опешив. Вайолет я не видела два года – легче было оставить нашу дружбу в счастливом прошлом, чем тащить ее в мое угрюмое настоящее. Кроме того, я держалась в стороне еще и из эгоизма. Вайолет жила той жизнью, которой когда-то жила я.
– Я слышала, он очень романтичный, – добавила Кик, и Билли тут же изобразил крайнее сокрушение на лице.
– Да, он совершенно очаровательный. – На меня вдруг накатила грусть. В последний раз мы с Вайолет и Полом виделись тогда на танцах. Чарли был тогда таким жизнерадостным. Я по ней скучаю. Нужно бы с ней связаться. Может, и свяжусь.
Девушки продолжали болтать, голосами звонкими от возбуждения, а молодые люди ловили каждое их слово. Ах, когда бы мне вернуть молодость, надежду, радость жизни. Я извинилась и отошла – мне было тягостно смотреть на эти проявления юношеской восторженности.
Через несколько дней едва вспыхнувшая искорка радости потухла и на все семейство Кавендишей опустился мрак: скончался герцог. Мы все скорбели, а сильнее всех мой муж. Некоторое время он продержался – и то было возвращение прежнего Чарли, – а потом горе вновь заставило его обратиться к бутылке.
Часть четвертая
Астерия
Эти Астеры в постоянном движении, как пузырьки в фужере с шампанским. Живут, смеются и скачут в своем особом искрометном мире. Она грациозны, длинноноги, изысканны от природы. Каждое их танцевальное движение – вспышка и трепет, но в каждом сокрыта многозначность: не следует принимать их всерьез, но это не значит, что они неспособны творить чудеса.
«Нью-Йорк сан», 23 ноября 1927 года
Глава двадцатая
Адель
«Рампа»
Горячая новость: мисс Вайолет Вуд расторгла помолвку с достопочтенным Полом Рейдом по причине несогласий с родителями будущего мужа. Мы все опечалены тем, что наша любимица из Ист-Энда не увидит счастливого конца своей сказки, но для зрителей это дар судьбы, потому что она тут же приняла предложение сыграть главную роль в музыкальной комедии «Не говори никому». Все театралы мучительно гадали, покинет ли мисс Вуд свой театральный трон, чтобы обзавестись собственным домом. Говорим без обиняков: весь Лондон испустил единый вздох облегчения. Довольно и того, что одна наша любимая звезда бросила сцену ради аристократического семейства…
Сентябрь 1938 года
Мои шаги тонули в мягком ворсе белого ковра, который недавно постелили в нашей спальне. Я включила маленький портативный радиоприемник – послушать ежевечерние новости; стакан солодового молока «Хорликс» камнем лежал в желудке. Даже умиротворяюще-синие атласные занавески, скрывавшие темноту за окном, – цвет их предположительно должен был успокаивать – неспособны были ослабить узлы, завязавшиеся у меня внутри.
Гораций, наш новый щенок, поставил передние лапки мне на бедро – просился на колени. Я подняла его мягкое тельце. Тилли, в старости ставшая сварливой, не слишком его привечала. Мы даже подумывали о том, чтобы завести еще одного щенка-скотчтерьера, чтобы Горацию было с кем играть, но Уосси совсем недавно умер от старости, и я пока еще не оправилась от потери.
Тревога висела в воздухе, даже здесь, на ирландской пустоши. Гитлер и его орда все громче выкрикивали свои угрозы, все сильнее распоясывались. Меня мутило при мысли, что нашим мальчикам придется сражаться с этими кровожадными нелюдями.
Из радиоприемника сквозь треск раздавался голос Чемберлена; подошел Чарли, сел напротив в обитое желтым штофом кресло. Кожа у него пожелтела после очередного запоя, глаза за стеклами очков – ввалившиеся, затравленные. Мучительно было на него смотреть, трудно было не разразиться слезами, поэтому я попыталась вместо этого слушать новости.
Вот только решить – одно, а сделать – другое, и хотя слух мой сосредоточился на новостях про Гитлера и Германию, глаза привычно скользили по лицу мужа, его плечам, ладоням.
Германия не успокоится, пока не подчинит себе всю Европу и другие страны, а тех, кого сочтут недостойными нового порядка, загонят в трудовые лагеря. А Чарли…
Чарли не успокоится, пока не сотрет себя с лица земли. Телом он, вроде бы, стал здоровее, а вот головой… не без причины мы отправили его в клинику на длительную поправку физического и душевного здоровья. Считалось, что термальные ванны вдохнут в него новую жизнь. Так вроде бы и произошло, но под гладкой поверхностью по-прежнему таилась тьма, и я боялась, что не сумею его оттуда вытянуть.
Голос Чемберлена делался то громче, то тише, следуя привычному ритму. Я представила его себе – мы когда-то встречались в Сент-Джеймсском дворце. Брови дугой, пышные усы, они подергивались, когда он говорил. Сегодня он монотонно бубнил примерно то же, что повторял каждый день. Гитлер в своей дерзости зашел дальше, чем можно было предположить. Злобный
