рядом несколько руководителей студии. Мне вручили сценарий.
– Пожалуйста, почитайте немного и произнесите что-нибудь вслух.
Я притянула к себе толстую стопку бумаги, прочитала несколько строк: диалог, ремарки. Никаких особых отличий от театра. Реплики, ремарки, хореография. В конце концов, работа актера и есть работа актера. Я прокашлялась, вложила в улыбку уверенность, которой на самом деле не испытывала, встала и начала произносить реплики, расцвечивая их на свой вкус.
– Великолепно, – заключил Кент, и все остальные дружно закивали.
– А танцы? Вы как думаете, вы все еще можете танцевать? – осведомился кто-то.
Я подняла бровь и рассмеялась.
– А вы полчаса назад куда-то выходили?
Последовал взрыв аплодисментов – все наперебой рассказывали про наш с Ширли Темпл дуэт.
– Нам будет очень приятно с вами сотрудничать.
Со студии я вышла с готовым предложением, сказав, что рассмотрю его. Но к тому моменту, как мы с Чарли сели на судно, отправлявшееся назад в Англию, я уже приняла решение не становиться голливудской звездой. С одной стороны, существовал позорный закон о двойном налогообложении. Платить налоги сразу в двух странах – это грабеж среди бела дня. А кроме того, когда продюсер прислал мне график репетиций и съемок, я вспомнила о том, что всегда сильнее всего досаждало мне в шоу-бизнесе: как много он отнимает времени.
Столько трудиться мне уже не хотелось. Да, я стремилась играть, но не до изнеможения. После бурного плаванья – мне, помимо прочего, постоянно приходилось уклоняться от новой любовницы Джока, замужней женщины, печально известной Бабá, леди Керзон, которую мне в свое время приходилось отгонять от принца Джорджа, – мы вернулись в Лондон, и тут оказалось, что страна заражена «симпсонитом».
Дэвид занял трон после кончины своего отца, став королем Эдуардом VIII, а его любовница Уоллис Симпсон вела себя так, будто короновали не его, а ее. Совершенно безобразное поведение. Будь у меня возможность залучить Дэвида на минутку, я сразу бы посоветовала ему спровадить эту негодницу – или запереть в шкафу, никто бы не возражал – главное, избавиться от нее на достаточно долгое время, чтобы подыскать подходящую для короля жену.
Не согласен со мной был один лишь Джок, которого раздражало, что я высказываюсь касательно любовниц в целом. Но Бабá, право слово, была настоящим вампиром, способным сожрать собственных детей и убить собственную мать, если они встанут у нее на пути.
Разумеется, многие считали, что я лицемерю. В конце концов, я же была американкой, вышедшей замуж за аристократа. Но я, по крайней мере, не вела себя как беспардонная сука. Да и вообще, второй сын – это вам не монарх. Конечно, добренькой меня не назовешь. Но правда порою бывает болезненной.
– Что ты думаешь про возвращение в Ирландию? – в очередной раз спросил меня Чарли за чаем с поджаренным хлебом.
Я посмотрела в окно нашего лондонского особняка, на людный и мрачный город; я очень скучала по тишине и спокойствию Лисмора.
– По-моему, хорошая мысль.
Стоило подумать об Ирландии – и внутри слегка унималась боль, которая уже начала отражаться на лице. Чем дольше мы откладывали возвращение, тем сильнее делалась опасность, что я скажу или сделаю что-то такое, от чего потом уже не открестишься. Мама собиралась летом к нам в Ирландию – пока что она помогала Филлис с Фредди-младшим в Калифорнии, – и до ее приезда мне необходимо было прийти в себя.
После всех светских пертурбаций покой Ирландии пришелся мне очень по сердцу. Забавно: успокоить меня должна была Америка, однако из этого ничего не вышло. Мы с Чарли подолгу гуляли с Тилли и Уосси вдоль берега реки Блэкуотер, во весь опор скакали верхом по вересковой пустоши. Ужины проходили тихо, мы отказывались от приглашений – нам хотелось побыть вдвоем. Потанцевать, скинув одежду, под светом луны и звезд.
К маминому приезду настроение мое выровнялось. Она тоже вела себя сдержаннее обычного, не высказывалась по поводу того, как я выбираю мебель, и по поводу того, сколько Чарли пьет. Но когда однажды, вернувшись с прогулки, мы обнаружили в прихожей конверт со штемпелем «Инглиш филм компани», она сморщила нос.
Я сделала вид, что ничего не вижу, – мне не хотелось слышать мамины комментарии.
– Открой, – в типичном для нее духе приказала мама, снимая перчатки.
Делать нечего – я унесла письмо к Чарли в кабинет, вытащила длинный нож для вскрытия почты, который подарила ему год назад.
Мама только что не дышала мне в спину; я вытащила послание, пролистала.
– Господи, твоя воля.
Поверить трудно.
– Они предлагают мне десять тысяч фунтов, если я соглашусь у них сниматься. – Огромная сумма за роль, на которую я пока даже не пробовалась.
– Ну, милочка, понятное дело, тебе решать, но ты будешь полной дурой, если хотя бы не попробуешь. – Неожиданным образом, это мамино мнение пришлось мне очень по душе.
– Платят больше, чем «Фокс», – заметила я.
Мама постучала по листу с логотипом студии.
– И с налогами никаких проблем, фирма-то английская.
– И чтобы добраться от дома до студии, не нужно пересекать Атлантический океан, одно лишь Ирландское море, а это можно сделать за один день.
Может, из этого действительно что-то выйдет.
– Ну, так ты согласишься?
Сердце сорвалось с места, свалилось куда-то в желудок.
– Мне нужно подумать.
Хочу я этого или нет? От голливудского предложения я отказалась частично из-за расстояния, частично из-за налогов, но была и третья проблема: я не хотела проводить по двенадцать или шестнадцать часов на съемочной площадке. Не тянуло меня к такой жизни. Да, лишние деньги не помешают, но это не вопрос жизни и смерти.
Июль перетек в август, а я все думала. Даже когда мы с друзьями уехали в Германию, где ежегодно поправляли здоровье на курорте. Я решила, что на отдыхе все осмыслю. Составлю план своего будущего.
Но когда мы прибыли во Фрайбург, умеренный климат показался нам холодным. В средневековом городе царило явное напряжение, улыбки стали суровыми, как будто жители знали, что следующая буря станет для них роковой. Вокруг постоянно перешептывались, но я немецкий знала совсем плохо. Один из любимых моих книжных магазинов – он принадлежал пожилой еврейской чете, на кассе работали их внуки – стоял темный, закрытый. Я заглянула внутрь и обнаружила, что магазин сожгли: вокруг зола, на полу обгоревшие книги. Сердце так и упало при мысли об этих славных людях, которые вложили в свое дело всю душу и с которыми так вот поступили.
Канцлер, Адольф Гитлер, размахивал своим железным жезлом над этой прекрасной страной, приказывал жечь книги, которые считались «антинемецкими», бойкотировать все еврейские предприятия, а потом принял Нюрнбергские расовые законы, основанные на смехотворных расовых теориях и представлениях. Я помнила о своем происхождении,
