о том, как семья отца пострадала от антисемитизма, о его вынужденном обращении в католицизм – и мы поспешили покинуть Германию.
Я думала, что это путешествие исцелит Чарли, но оно вылилось в многолетнее скольжение вниз по спирали, и об этом я не хочу вспоминать.
Я подписала договор, хотя бы ради того, чтобы отвлечься.
12 мая 1938 года
В былые времена подобное событие – Бал королевы Шарлотты, ежегодный прием, на котором дебютантки впервые выходят в свет, – ошеломило бы меня и очаровало. Я чокалась бы шампанским со своим красавцем мужем, а потом блистала бы перед ним в бальной зале, под великолепными хрустальными люстрами. Я восхищалась бы бесконечными ярдами тончайших шелков, атласа и тюля, искрящимися бриллиантовыми тиарами и изысканнейшим трехъярусным тортом, который был на голову выше меня – резать его приходилось мечом.
Но на сей раз я покинула Лисмор впервые за целый год, а то и дольше.
Причем одна.
На этом балу я представляла лорда и леди Чарльз Кавендиш, Чарли же оправлялся от очередного печеночного приступа. Мне совсем не хотелось ехать, но Чарли настоял. А говоря точнее, потребовала его мать.
Уехала я лишь после того, как мама не раз и не два заверила меня, что позвонит при первых же признаках ухудшения, а врач, пользующий Чарли, подтвердил, что уверен в благоприятном исходе. Я, разумеется, испытывала сильные сомнения – как оказалось, не зря.
Все предыдущее лето мама ухаживала за Чарли в Лисморе, пока я снималась в «Пайнвуд стьюдиоз». Мне не очень нужна была эта работа, да и удовольствия особого она не доставляла, но мне просто необходимо было уехать из замка, вырваться из гнетущей зловещей тьмы, которая окутывала каждую грань каждого дня.
Через несколько месяцев после начала съемок я получила от мамы телеграмму, которая потрясла меня до глубины души. У Чарли случился тяжелейший печеночный приступ. Чувство вины пулей вонзилось мне в живот. О чем я думала – поехала сниматься и бросила мужа дома страдать? Однажды за ленчем моя свекровь сказала мне напрямую:
– Какой смысл клясться быть рядом в здравии и в болезни, чтобы потом от болезни сбежать?
Осадок остался омерзительный, но по сути герцогиня была права. Тем не менее она же, играя на моем чувстве вины, вынудила меня бросить мужа и отправиться на этот бал.
Я тогда отпросилась со студии и помчалась в Ирландию – где обнаружила не человека, а прикованную к постели оболочку. Чарли улыбнулся мне так, будто проснулся освеженным после безмятежного сна, хотя щеки у него ввалились, а кожа стала желтовато-белесого цвета.
По счастью, он смог оправиться и встать с постели. Но даже теперь, хотя я молила его отказаться от спиртного, он делал вид, что оно ему ничуть не вредит. Возражая – и даже бунтуя, – он тайком выскальзывал из постели и отыскивал бутылку с виски, которую я спрятала. Я выливала спиртное в раковину. Запрещала слугам покупать новое, но они не слушали. Всегда находился желающий сбегать за бутылкой, когда милейший хозяин, всеобщий любимец, вкладывал ему в ладонь несколько лишних фунтов. Никто не признавался в этих грязных делишках, даже когда я строгим голосом объявила, что они убивают его под видом одолжения.
Едва Чарли становилось лучше, он отправлялся в соседний паб, надвинув кепку на глаза в надежде, что его никто не узнает. Или встречался в городе с друзьями, и, несмотря на все обещания, всегда находился желающий поднести ему рюмку и выпить с ним вместе.
Чарли считал себя неуязвимым. И не видел того, что было очевидно всем остальным. Что алкоголь стал его смертельным пороком, добровольно выбранным орудием саморазрушения.
И как мне его оставить, чтобы закончить съемки фильма, который, помимо прочего, мне совсем не нравится? Роль оказалось пустой – этакая роковая женщина, никакого тебе юмора, пения, танцев. Я нуждалась в радости, но в фильме не было трех вещей, способных мне ее даровать, – тем проще мне оказалось отказаться от съемок.
Съемок столь же противных и ненужных, как этот пышный и пустопорожний бал дебютанток. В мире ужас – Гитлер только что прошагал со своей армией через Австрию, полностью подчинив ее себе, а мы танцуем и разрезаем торт. Безбожный и безжалостный диктатор подмял под себя судьбы людей из другой страны, а мы рассказываем девственницам в белых нарядах, что в этом мире им открыты все пути.
Ну что бы этому диктатору не погибнуть во цвете лет! Какая страна станет следующей?
Зря я приехала на бал. Ни головой, ни сердцем я к этому не стремилась и чувствовала себя кислым, никому не нужным перестарком.
– Тетя Делли! – Подошли Билли и Эндрю Кавендиш, двое любимых моих племянников по мужу, и вырвали меня из задумчивости. В свои восемнадцать и двадцать лет соответственно они были хороши собой, в глазах сиял юношеский задор.
– Хотели представить вам наших дебютанток.
Я высекла улыбку на каменной поверхности лица, такая добросовестная тетя, и перевела взгляд на юных барышень, вокруг которых колыхалась многослойная белая материя.
– Это Кэтлин Кеннеди, дочь американского посланника. – Эндрю указал на стоявшую с ним рядом жизнерадостную девицу – ее каштановые волосы были уложены под модной шляпкой в замысловатую прическу.
– Можете меня называть Кик. – Она протянула руку, в карих глазах никакого чванства.
– Очень рада, – ответила я совершенно искренне. В Кик было что-то легкое, свежее, а судя по тому, как смотрел на нее Билли, она явно очаровала его до безумия.
– А это мисс Дебора Митфорд. – Эндрю ласково посмотрел на миловидную блондинку с голубыми глазами, чуть более пронзительными, чем подобало столь юному и хрупкому существу.
– Приятно познакомиться, – пробормотала я, удивленная тем, как узок внутренний круг аристократии.
Мне уже доводилось встречаться со старшей сестрой Деборы, Нэнси, когда я впервые оказалась в лондонском свете. Она была забавной, в определенных ситуациях довольно колкой, но в целом вполне любезной. Всего их шесть сестер и один брат, Том, дамский угодник, в те давние времена он ухаживал за милой моей Тилли Лош. Однажды она даже привезла Тома к нам в Лисмор. Что касается остальных четырех сестер, я могла со знанием дела утверждать, что две из них намного ужаснее старшей и младшей: про Юнити Митфорд ходили слухи, что она поклонница Гитлера, а Диана пару лет назад вступила в тайный брак с главой Союза британских фашистов. Этих двух я боялась до умопомрачения.
Диану все называли классической красавицей, но когда ее видела я, то замечала только бездушие, и мне казалось, что в ее льдисто-голубых глазах таится нечто зловещее. Этих двух отпетых фашисток уравновешивала Джессика, которая сбежала в США вместе с мужем-коммунистом, племянником
