он железными зубами. – Вишь, малый, укоротили меня на войне.
Отец, услышав, в чем дело, отдал, наклонившись, свою пенную порцию фронтовику, взял у него деньги и попросил в окошечко:
– Тетя Нюра, налей-ка еще одну – до кучи!
Потом я видел, как, жмурясь от счастья, Пехота осушает кружку и добродушно рассказывает:
– Эх, мужики, а какой «Световар» я пил в Праге в 45-м! Брось на пену монету – не тонет, лежит, зараза, как на перине!
Вот и дядя Толя посмотрел на нас блекло-голубыми глазами, смеявшимися из-под лохматых пшеничных бровей, поднял в приветствии мускулистую загорелую руку и широко улыбнулся пустыми деснами, отчего морщины, покрывавшие его лицо, залегли еще глубже.
– Здравия желаю, пацаны! Как жизнь молодая? – спросил он прокуренным голосом. – Почему без девчонок?
– Здравствуй, дядя Толя! Дела у прокурора, у нас делишки. А на девчонок мы больше не глядим, – хмуро ответил мой оскорбленный друг.
– Зря! Как Сандро? Давно его не видел.
– Болеет.
– Вот беда-то!
– Тебя тоже что-то не было видно!
– Хворал. Просквозило. Ларик, махоркой не угостишь?
– У меня сигареты.
– Не самосад, конечно, однако сойдет. Давай!
Мой друг вынул из кармана едва начатую пачку «Иверии» и протянул инвалиду.
– Ого, дорогое у тебя, паря, курево! – Он попытался ороговевшими пальцами вытащить сигарету.
– Ладно, бери всю! – махнул рукой юный князь.
– Спасибо! А сам-то?
– Как-нибудь…
– Дай тебе бог удачи!
Я хотел спросить дядю Толю, за что он получил «Отвагу», но постеснялся, а зря. У моего неродного деда Жоржика были два боевых ордена – Красного Знамени и Отечественной войны 2-й степени. Чтобы не портить единственный выходной костюм, он снял их с колодок, и бабушка Маня на 9-е Мая пришивала награды к пиджаку черными нитками, потом спарывала. Я решил узнать, за какие-такие подвиги Жоржик получил свои ордена. Раз спросил – он отмахнулся. Два спросил – отшутился. На третий начал даже рассказывать, как обычно бывает у стариков, издалека, с выступления по радио наркома Молотова и повестки в военкомат, тут Башашкин позвал его в карты играть. «После докончу…» – пообещал дед. Вскоре мы поехали в Измайлово, посидеть на травке и воздухом подышать, там у него случился сердечный приступ, а неотложка до больницы не довезла, умер по дороге. Так я ничего и не узнал…
Купив в «сакле» по вафельному пломбиру, мы стали искать, где бы присесть, и на лавочке возле посеребренной гипсовой спортсменки обнаружили Гогу, он томно курил, листая журнал «Советский экран». С обложки смотрела актриса Светличная, та самая, которая в «Бриллиантовой руке» кричит истошным голосом: «Не виноватая я! Он сам пришел!» Приближаясь к Немцу, я ощутил аромат незнакомого табака, пряный и тонкий.
– Привет! – хмуро произнес мой друг.
– Здравствуй, племя молодое! Ларик, ты чего такой взъерошенный?
– Не важно.
– Из-за «соньки», что ли, навтыкали?
– Нет, обошлось.
– Это как же так?
– А вот Юрастый придумал…
И он подробно рассказал, как удалось избежать справедливого возмездия за раскуроченный магнитофон. Услышав эту историю, пижон посмеялся, приоткрыв свои щучьи зубки.
– У тебя, москвич, хорошая голова, жаль – дураку досталась. И никто не догадался?
– Нет, Петр Агеевич все за чистую монету принял, – сообщил я. – Башашкин, по-моему, что-то заподозрил.
– Он не выдаст. Наш человек! – объявил Ларик. – Главное, Агеич этот лом в Москву не повезет, мне оставит.
– Мишаня не согласится, – с сомнением вставил я.
– А кто этого обжору спрашивать будет!
– Значит, все путем, все как доктор прописал! – одобрил Гога. – Так чего же ты дергаешься?
– Я не за-за этого… Дай закурить! – Нервный князь сел на лавку и сморщился, почувствовав ушибленный копчик.
– Опять стреляешь? Свои надо иметь! – наставительно заметил Немец. – ЧКД в твоем возрасте не солидно!
– Я дяде Толе пачку отдал.
– Ну, тогда ладно, причина уважительная. – Он достал из нагрудного кармана желтую пачку с верблюдом и золотую зажигалку с откидывающейся крышкой.
– Ух ты, «Кэмел»! – восхитился пострадавший.
– Вирджиния! – Пижон так ловко щелкнул снизу по пачке, что одна сигарета выскочила наполовину, как чертик.
– Где взял? – Руки у моего друга все еще дрожали от перенесенной обиды, и он не сразу попал кончиком в синий лепесток огня.
– У интуриста на Пицунде целый блок выменял за пограничную фуражку и гвардейский значок. А ты кур, что ли, воровал?
– Да так – с одним козлом московским на пляже побазарил…
– Это ты зря! Мы с них живем. И с кем же, если не секрет? – спросил Гога, убирая зажигалку и сигареты.
– С Зойкиным отчимом.
– Михматом? И ты тоже? – удивился Немец. – Значит, и тебя он шуганул?
– Псих! Я только подошел, хотел поздороваться, даже рта не успел раскрыть, а он сразу: «П-пшел вон, абориген!» Да за такие слова… Ишак долбаный!
– Слова тут ни при чем. Знаешь, что такое «абориген»?
– Знаю… Слышал… Забыл…
– Местный житель. Всего-навсего. Ничего обидного. Запомни! Правда, в одном месте аборигены съели Кука, вот какая штука!
– А-а-а, точно, у Высоцкого! – закивал мой друг.
– Мне, пацаны, непонятно другое: с чего он так из-за этой девчонки бесится? Прямо кипит весь! Никого близко не подпускает! Может, для себя бережет?
– Кочумай! Он же ей отец! – покачал головой молодой князь.
– Не отец, а отчим, мой мальчик. Большая разница. Жену-то его видел? На большо-ого любителя…
– Вот-вот… А девочка – персик! – подтвердил юный мингрел.
– Он же расписан с ее матерью… – возразил я, почему-то вспомнив, как Михмат подсаживал Зою в вагон.
– Вы еще дети, а я кое-что повидал. Одна цыпочка мне призналась, что первым у нее был как раз отчим.
– Вот гад! – вскипел Ларик.
– Ну, это как посмотреть. Эдипов комплекс никто не отменял. Вчера, после паровоза, этот черт как меня рядом с ней увидел, такое устроил! Вы позже пришли. Волейбол бросил, накинулся, мол, шею сверну! Кстати, а почему он «Михмат»?
– Михаил Матвеевич.
– Ах, вот оно что! Думал, он мехмат закончил. Хорошо, Зойка наврала, что они вдвоем с Томой гуляли. Все равно не поверил, сказал, теперь их от себя ни на шаг не отпустит. Похоже, накрылся наш план. Ладно, как поется: «Женщин много – мало так монет!» Найдем что-нибудь попроще… Хотя жалко, конечно, девочка – конфетка, так и хочется фантик развернуть! Хочется, Юрастый, скажи честно?
И я, к своему ужасу, кивнул.
– Как твоя спина?
– Заживает.
– Это хорошо. Ты нам нужен!
– А если его убрать, отчима? – угрюмо предложил мой мстительный друг.
– Замочить, что ли? А всем сказать, что папаша уехал в Сочи, да? Это вышка, мой юный друг! – усмехнулся Немец, намекая на кинофильм, где бандиты именно так и выражались, убив кого-нибудь.
Во время разговора он лениво достал из заднего
