вообще-то смотреть ничего не хочется. Ни смешное, ни серьезное, ни познавательное. С другой стороны – не сидеть же в тишине.
Магнитофона нет, у проигрывателя сломана игла. Да и если поставлю свои старые пластинки, тошнее тишины будет. Ностальгия. Тоска по совсем маленькой родине (квартира, двор, школа, магазин грампластинок «Аялга»), по прошлому, по себе в том прошлом.
Мне давно уже стыдно слушать и слышать многое из того, от чего сходил с ума в шестнадцать – двадцать лет. Почти все песни группы «Алиса», например. Но вот что не стыдно, наоборот – тянет оказаться в том времени, когда я оставался дома один, врубал на полную громкость проигрыватель (мощность динамика была, правда, не очень) с крутящейся на нем пластинкой «Энергии», или «Блок ада», или «Шестой лесничий», и плясал перед зеркалом, подпевая Кинчеву: «Компромисс не для нас!»
И пластинка «Ассы» у меня была, и «Ночь» группы «Кино», и серия «На концертах Владимира Высоцкого», на которую я школьником еще подписался, и пластинки приходили наложенным платежом. И после армии продолжил собирать эту серию… Пластинки фирмы «Антроп». Один «Студжис» чего стоил!
И сестра покупала, собирала… Старые родительские были, даже патефонных несколько штук… Да почему «были»? Вон они, в тумбочке под телевизором. Сотни полторы. Куда их деть? Кому они нужны?
А мне на них смотреть больно. Действительно, такая тоска накатывает – как ледяная, лишающая возможности двигаться волна.
Чищу пелядь, вспарываю брюшко, вынимаю внутренности. У пеляди они маленькие, скромные какие-то. Словно бы она почти и не ест. Во всяком случае, не сравнить с требухой ленка или тем более щуки… Мою тушку в большой эмалированной чашке, перекладываю на тарелку, мою доску, разрезаю рыбу на несколько ломтей. Секунду-другую ищу собачью кастрюлю у порога – раньше съедобные отходы бросали туда, варили Чичи похлебку; очень удобно было. Нет ни кастрюли, ни Чичи. И еще некоторое время я растерянно думаю, куда деть рыбью голову, внутренности. Вспоминаю, что весной собирал всё в одну посудину, а потом закапывал в огороде…
Так, готово, надо садиться. Баранина горячая; с помощью двух вилок разрываю шмат прямо в кастрюле. Вылавливаю пару небольших кусков, кладу в глубокую тарелку. Немного бульона, чтоб не так быстро остыли.
Рюмка из серванта. Хрустальная, с ножкой, последняя из шести. Обычно пью из стопок, из них как-то даже вкуснее, а сейчас решил из нее. Этот набор, шесть рюмок и шесть стаканов, был гордостью нашей советской семьи, его доставали во время самых важных торжеств. Помню, когда кокнули первую рюмку, мама очень переживала. Не ругалась, но сразу осунулась, будто произошла серьезная неприятность. Статус семьи словно бы понизился с утерей этой рюмки. Конечно, лет в семь-восемь я не знал слова «статус», наверняка его и не было в речевом обиходе, но нечто подобное пришло мне в голову именно тогда. И я не мог понять, какая разница, из чего пить, есть, что там должно стоять в серванте.
Спустя почти полвека остались вот эта одна рюмка и один стакан. Есть еще стакан, но у него отколот край; мама поставила его отколотой стороной к стенке, чтобы он выглядел как целый.
Сажусь.
Сажусь за письменный стол в маленькой комнате, боком, так удобнее смотреть телевизор. На столе, застеленном газетой, дольки помидора, пелядь, черный хлеб, тарелка с бараниной, вилка, рюмка, бутылка… А, еще салфетки надо – после рыбы руки вытирать. Не встаю, не иду за ними. Потом. После первой. Или второй.
Потрескивает под пальцами крышка, булькает в рюмку водка. Когда льешь из полной, слышен этот бульк, потом же льется тихо, не так аппетитно… В телевизоре что-то говорят актеры, но я не слушаю – звук специально сделал тихим, фоновым, как, кажется, говорится. Чтобы было ощущение, что я не совсем один, но в то же время никто не мешал.
Чему не мешал? Хм… Хочется безмыслия или каких-нибудь примитивных, а может, самых естественных мыслей. Что вот баранину посолил так в меру, что не нужно досаливать, что помидор пахнет, а значит, он не совсем искусственный. Что в избе тепло, хотя поначалу казалось – прохладно.
Ну да, летом и включенной лампочки хватает, чтобы стало немного теплее. Да плюс к тому человеческое присутствие…
После минувшей зимы я перестал любить зимы. Я приехал в декабре – изба была выстужена, хотя соцработник Люда каждый день топила печку. Ясное дело, недолго, а чтобы жить, приходится в морозы поддерживать огонь почти постоянно. Но и это не прогревало избу. Я прожил тогда здесь без малого две недели и всё время мерз. На ночь затыкал дверь тряпками, на порог наваливал старые бушлаты и пуховики, забивал топку печи толстыми поленьями, чтоб дольше горели, а утром вода в собачьей кастрюле на полу была покрыта льдом.
А как выживала мама? Одна, с трудом поднимавшаяся с кровати… И говорившая в телефон: «Всё нормально, сынок, всё нормально…»
Если верить врачам, она вылечилась от ковида, но заболели суставы, позвоночник. Какая-то женщина из деревни сделала ей массаж, и сначала маме стало лучше, а потом – плохо совсем. Пришлось снова ложиться в больницу. Но это было позже, после Нового года. Этого, 2022-го.
А тогда, в декабре, ожидая маму, я заказал Косте два воза березовых дров, наколол, сложил поленницу внутри сенок, даже в самой избе под лавкой в закутке возле печки. Нащипал лучин на растопку.
Ничем другим, кроме дров, заниматься на улице было невозможно. Снег лежал тонкий, а температура поддавливала за минус двадцать. При этом не по-декабрьски голубое, высокое небо и яркое, но холодное солнце. Солнце слепит, а воздух обжигающе морозный.
В избе в такие дни становилось почти жарко. Но жарко до уровня колен, а ниже – пригнувшаяся, прячущаяся от льющегося в окна света стынь. (Очень точное слово, кстати, жаль, что редко употребляемое; вот после парочки рюмок вспомнилось.) За столом даже днем не сиделось – голову печет, а ноги зябнут и в овечьих чунях со стелькой из оленьей шерсти.
А стоило солнцу зайти – это в декабре происходит здесь около пяти часов, – и мороз начинал нагло, по-хозяйски лезть в избу. Я пытался вспомнить, как было тогда, в зимы с девяносто третьего на девяносто четвертый, с девяносто четвертого на девяносто пятый, когда я в основном жил здесь, занимая вот эту комнату. Мне казалось, что тогда было теплее. По крайней мере я не помню, что страдал от холода. Был моложе, кровь быстрее текла, к тому же в домике стояли обогреватели, вернее, переносные духовки,
