двух берегах одного океана: равнодушие и ужас. Как я себя ни корила, я все же скучала по Америке, по все еще доступной там роскоши. У нас ввели карточки на одежду, а мои американские друзья как сыр в масле катались. Разумеется, подобные мысли не вызывали у меня ничего, кроме угрызений совести. Люди страдают, а я думаю о каких-то модах.
К лету 1940 года, глядя, как овцы бродят по нашим полям, я осознала, насколько бессмысленной сделалась моя жизнь. Я прячусь в Ирландии, а весь мир сотрясает военное безумие. Мой дивный Париж в руках нацистских тварей, они топчут своими зловонными ногами древние тротуары. В наших кругах распространялись слухи, что в других странах нацисты расстреливают женщин и детей, применяют пытки. Гитлер, исчадие ада, похоже, вознамерился уничтожить целую расу – для него люди с еврейскими корнями были просто мусором. Если я столкнусь лицом к лицу с нацистом, вспомнит ли он о моей звездной карьере, о титуле «леди» перед моим именем, или сразу доберется до самых моих костей, которые поведают о еврейском происхождении? Решит ли это мою судьбу?
Немецкие сапоги пока не оскверняли британской почвы, они маршировали по Европе, пушки грохотали и в городах, и на горных перевалах. Главной приметой времени стало уничтожение. Мы вернулись в свой лондонский особняк – серебристые шары размером с лодки плыли над головой: они должны были отвлекать немецкие бомбардировщики. Не помогало.
Через несколько дней люфтваффе начали обстреливать город. Блиц – это непрерывные потоки испепеляющего пламени. Те, кто говорит, что змеи не умеют летать, просто не видели, как они шипят над затемненным Лондоном и ищут, куда бы укусить.
Эти нелюди бомбили Лондон беспощадно. У наших друзей были разрушены дома. Вот твое жилище из кирпича и мрамора стоит на месте как символ твоего статуса, а через миг оно уже в руинах – и ты ничем не отличаешься от тех, кто не родился аристократом. Были попадания в Королевский театр и в «Шафтсбери». Два верхних этажа нашего особняка на Карлтон-Гарденс снесло начисто – на счастье, нас на тот момент не было дома.
Чарли настоял на возвращении в Ирландию, куда уже прибыла мама: здесь мы оправлялись от страха и от утрат. Одних носков мне уже не хватало. Я занялась серьезной работой: стала организовывать местных фермеров, чтобы они выращивали продукты для Британии. Сама водила трактор и косила сено.
Пальцы покрылись мозолями и волдырями, мышцы и кости болели так, как не болели с тех пор, когда я исполняла по сто танцев в неделю. Но это была полезная работа – в помощь тем, кто оставался в Англии. Я вносила свой вклад в общее дело.
Мы купили слугам билеты на новый фильм Чарли Чаплина «Великий диктатор», в котором он пародировал Гитлера. Им страшно понравилось – сказали, что снято гениально, но я не смогла себя заставить это смотреть.
По договоренности с ирландским Красным Крестом я устроила в Лисморе благотворительный бал – мы собирали деньги. Раз уж я леди, нужно пользоваться своим положением. Продукты, деньги, власть, влияние. В рамках общей картины, может, и пустяк, но я знала, что делаю что-то хотя бы для отдельных людей.
Мы молились об одном: чтобы в новом году война закончилась.
Но весна не принесла добрых новостей ни для нас, ни для Лондона. В марте наш любимый клуб «Кафе де Пари» разбомбили дотла, а племянник Чарли Эндрю сделал предложение этой Митфорд из одиозной семейки. Скандалы вокруг Митфордов что ни день становились громче. Как минимум две из шести сестер неприкрыто поддерживали Гитлера. Чарли, ошарашенный новостью о помолвке, тут же изменил завещание, полностью исключив из него племянника. Бедный Эндрю. Ни он, ни его невеста ни в коей мере не несли ответственности за чужую неразборчивость. Я никогда не забуду того телефонного звонка милой Дебо, ее доброго совета.
Когда мы приехали в Чатсворт, дабы внести свой вклад в общее дело, я в любом случае плохо понимала, чего мне ждать. Все выглядело таким непривычным. Огромный палладианский особняк превратили в общежитие – триста девушек спали на железных койках, под которыми стояли сундучки с личными вещами. В просторных залах теперь жили студентки колледжа Пенрос из Северного Уэльса – здание колледжа передали Министерству продовольствия.
Сам министр, мистер Вултон, придумал печально известный пирог из продуктов, доступных по продовольственным карточкам, – девушки ели его едва ли не трижды в неделю. Картофель, цветную капусту, морковь, репчатый лук и овсянку варили в котле, шлепали в форму, добавив щепотку петрушки, и запекали в безвкусном тесте из картофеля и муки, а потом поливали липким коричневым соусом. Еда эта, по крайней мере, была здоровой, хотя вкус у нее был, мягко говоря, так себе. Пирог, кстати, уравнивал всех – довоенное обжорство осталось в прошлом.
Всем студенткам выдавали так называемые «пуленепробиваемые Библии», которые они засовывали в карман пальто, когда шли на воскресную службу, – как будто такое способно спасти от пули или сброшенной люфтваффе бомбы.
Часть дня девушки помогали по хозяйству и работали в огороде, в остальное время осваивали машинопись в Южной галерее замка. Стук клавиш разносился по всем залам – у меня возникало желание дойти до галереи и придавить им всем ладони, чтобы унять эту трескотню. Полагаю, однако, что за освоением машинописи девушки хотя бы отвлекались от мыслей о том, что сейчас происходит с их возлюбленными.
Ну и, поскольку ванны разрешалось наполнять только на пять дюймов и на триста девушек было всего тринадцать ванных комнат, принимать ванну они могли лишь дважды в неделю, так что ароматы в Чатсворте витали крепкие.
Несколько раз объявляли воздушную тревогу, мы бежали в сад за дворцом, где стояли холодные алюминиевые укрытия Андерсона – с виду как разрезанные напополам консервные банки, воткнутые в землю: они должны были нас защищать, но мне казалось крайне сомнительным, что эти тонкие стенки спасут от бомбы.
Через две с небольшим недели мы доехали до Лондона и остановились у друзей, поскольку наш дом, как и многие в городе, еще ждал ремонта. Однажды вечером мы даже сходили на вечеринку в отеле «Дорчестер» на Парк-Лейн: безопасность там могли обеспечить только в подземном спортивном зале и турецких банях, зато их разукрасили на славу. Лишенный окон подземный клуб освещали массивные люстры, джазовый оркестр изливал душу на временной сцене. Веселье было почти как в довоенные времена, вот только большинство мужчин, да и многие женщины пришли в военной форме. Всем нам хотелось позабыть на время, как война искорежила наши жизни.
– Ты неподражаем, – сказала я Чарли, когда он сделал мне эффектную подкрутку. Он
