в кои-то веки решил не пить, хотя спиртное и подавали, – я была бесконечно счастлива.
Вечер выдался совершенно волшебный, и если закрыть глаза, можно было перенестись вспять почти на десять лет, в Париж, где мы тоже танцевали.
Чарли притянул меня к себе, приблизил губы к уху, я вздохнула – как же мне хорошо в его объятиях, как чаруют его прикосновения.
– Ах, душа моя…
Договорить он не успел – раздался оглушительный удар, а потом вся конструкция из бетона и стали несколько раз содрогнулась. Свет погас. Мы потеряли равновесие, упали, как и все остальные, на пол, с потолка посыпались плитки и люстры. Вокруг билось стекло.
Чарли обхватил меня за талию, на попе подтащил к столу – там безопаснее: осколки стекла безжалостно жалили кожу. В потемках кричали люди, выли сирены. Я сжалась в комочек, пытаясь унять дрожь в руках и ногах. Такой удар мог означать только одно: бомба.
Пока мы танцевали в подвале, пока я вспоминала прошлое, люфтваффе бомбили город.
Чарли выкликал друзей, голос его, несмотря на царивший вокруг хаос, оставался спокойным. Я облегченно вздохнула, когда раздались тихие, но бодрые отклики. Здание перестало дрожать, хотя какофония не умолкала. Я вгляделась во тьму, пытаясь оценить серьезность разрушений. По периметру вспыхнули карманные фонарики, в их неверном свете стало понятно, как все ужасно.
– Нужно отсюда выбираться! – крикнула я Чарли, вцепляясь ему в плечо. – Нас тут похоронят заживо!
– Ты права. – Он схватил меня за руку – обе наши ладони были скользкими от пота и крови, – рывком поднял на ноги. Мы вместе с друзьями устремились к выходу, отыскивая дорогу в неверном свете нескольких фонариков. Все лица были в саже, крови, пыли. Лестница, похоже, почти не пострадала, мы принялись карабкаться наверх, спотыкаясь о всякие обломки.
На улице тут же пришлось прятаться – с неба пламенными лепестками падали зажигательные бомбы. Мы залезли в машину Чарли – наш верный водитель нас дождался, хотя по лбу его и тек пот. Он помчался, постоянно виляя, прочь из Дорчестера в Лэнсдаун-Хаус, где мы жили у друзей. Машину страшно тряхнуло, когда на Беркли-сквер взорвалась бомба. До рассвета мы пролежали на животах, сцепив руки, в укрытии, которое наши друзья выстроили в саду. Перед самым рассветом бомбежка будто по волшебству прекратилась.
Потрясенные, но живые, мы на следующий же день уехали в деревню, но через несколько дней вернулись, чтобы присутствовать на бракосочетании племянника Чарли Эндрю с Деборой Митфорд в соборе Святого Варфоломея в Лондоне: свадьба, в отличие от нашей, была роскошной, помпезной. Мне Дебо по-прежнему казалась невероятно милой. Трудно было поверить, что в семье у них столько сторонников нацистов.
Хотя далеко не все Митфорды поддерживали Гитлера, сестра Дебо Юнити – огромная и громогласная, настоящая нацистская корова – ни от кого не скрывала своих симпатий. Считалось, что после того, как она сама пустила себе пулю в голову и повредила мозг, она впала в детство, но я в это не верила. Слишком проницательными были ее злобные глазки, слишком расчетливыми речи. По крайней мере, нам не пришлось терпеть в своем кругу Диану, к которой на ее тайное бракосочетание в Германии приезжал Гитлер и которая теперь сидела в тюрьме Холлоуэй как пособница мерзкого диктатора.
Их мать, леди Редсдейл, выглядела очень кислой и постоянно пикировалась со старшей дочерью Нэнси, писательницей, автором довольно забористой книги «Голубиный пирог», высмеивавшей фашистов: у меня эта книга в свое время сумела вызвать улыбку.
В целом Дебора мне все же нравилась. Милая, симпатичная, совершенно без всякого яда. Даже отец ее выглядел этаким слабоумным старым ослом, хотя я и знала от Чарли, что он в свое время тоже поддерживал Гитлера, но потом, по ходу войны, изменил мнение.
– Вы собираетесь вернуться в Ирландию? – мило поинтересовалась Дебо после церемонии и ленча, когда удалось спокойно пообщаться за тортом и шампанским.
– Да, мы обычно уезжаем на зиму. – Впрочем, ведь все изменилось. Раньше я согласилась с условием, что буду помогать фронту только носками, но его давно пора было пересмотреть.
– Полагаю, там замечательно, тем более без бомбежек. – Рот Дебо слегка скривился, но я так и не поняла, что именно у нее в мыслях.
Я серьезно кивнула. Нам повезло, что у нас есть надежное убежище – Лисмор. А еще я радовалась тому, что мама моя там, в безопасности.
– А зачем, скажите, вы сюда возвращаетесь? – Дебо бросила на меня любопытствующий взгляд. – Будь у меня место, где не нужно бояться за свою жизнь, я бы скорее находилась там, чем здесь.
Это ее высказывание, вкупе с собственными моими соображениями, натолкнуло меня на одну мысль. Замок Лисмор действительно прекрасное укрытие.
Вечером, когда мы с Чарли собирались лечь спать, я сказала:
– Мне кажется, нужно устроить в Лисморе санаторий для выздоравливающих солдат и летчиков.
– Думаешь? – Он приподнял бровь, потом взбил свою подушку, улегся в постель с книгой – последним романом нашего друга Уолпола «Яркие павильоны» – пятым в его хрониках семейства Херрис.
– Если твои родители справляются в Чатсворте, кто сказал, что мы не справимся в Лисморе? А кроме того, ты же сам знаешь: мама отличная сиделка. Думаю, ей еще и понравится.
Тут Чарли опустил книгу на колени и взглянул на меня – в складке рта читались одновременно и интерес, и покорность.
– А ты, святая моя душенька, хотела работать в госпитале. Ну, если ты будешь выхаживать солдатиков в Лисморе, я хоть не буду тревожиться, что ты упадешь на улице во время затемнения. Или попадешь под налет люфтваффе.
– Надеюсь, что нет. Кому нужно, чтобы эти тощие ножки дрыгались в воздухе? – Я едва не добавила, что Чарли и сам хотел выполнить свой долг, но из-за проблем со здоровьем был признан негодным к службе. В последнее время он чувствовал себя гораздо лучше, и я решила промолчать.
– Возражаю, – поддразнил он меня, пошевелив бровями. – Лично мне нравится, когда эти ножки дрыгаются в воздухе.
Я ударила его подушкой.
– Ну, так что, Чарли? Попробуем?
– Почему бы и нет.
Я усмехнулась, выскочила из постели, крепко его обняла.
– Тогда решено. Прошу любить и жаловать: сиделка Делли.
– Так, сиделка Делли, у меня рана вот тут, ею необходимо заняться… и надо ли повторять, что я с удовольствием бы посмотрел на эти знаменитые ножки.
Глава двадцать первая
Вайолет
«Рампа»
Лучше всего это сформулировал Шекспир в «Как вам это понравится»:
Весь мир – театр,
И люди в нем актеры…
После недолговременного закрытия театров в начале войны комедия «Леди, ведите себя прилично!» долго не сходила со сцены, а потом любимицу Ист-Энда
