такой затее, говорил, что это дорогой и бессмысленный каприз, кто-то, — что просто глупость. И только один или два сказали, что понимают тебя и что пора поставить пресыщенную московскую публику «общечеловеков» на место. Хотя поглазеть приехали все. Все до одного. Все-таки, наверное, где-то втайне все они согласны с тобой, солидарны в том, что пора утереть нос столичным снобам, — но только не говорят об этом вслух. Что ж, ты бросил открытый вызов. И стоишь теперь, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.
И даже волк чувствует общее напряжение — замер статуэткой. Словно и не живой это волк, а чучело всего лишь волчье.
* * *
Я переминаюсь с ноги на ногу. Мне жарко и нудно. Я одет по-нашему, по-сарматски, на мне кольчуга-байдана, шлем-чичак с яловцом на темени, кожаная рубаха и кожаные штаны, в которых я потею, потому что за время плена уже отвык от штанов. Кое-кто из публики откровенно дивится на мой наряд, особенно на штаны. В левой руке у меня овальный щит из тонких и легких, но очень вязких тополевых дощечек, сбитых крест-накрест и обтянутых толстой воловьей кожей; щит обит по краям медными пластинами в виде причудливого древа, где на левых ветвях свил гнездо Алконост, а на правых — птица Сирин, в корнях — Змей извивается, над ним Финист сидит, а на самом на стволе, в центре — вещая птица Гамаюн крылья распустила, родовой наш отличительный знак, она выкована в виде умбона, где во внутреннем углублении хранится ладанка с родимым черноземом, а также посмертная записка на родной вязи, в которой указано имя мое и возраст, а еще лежит мешочек с асами и кодрантами и прочая всякая мелочь. На перевязи у меня кривой меч-акинак с расширением-елманем на конце, за поясом топор-клевец, а в правой руке копье-сулица с ясеневым древком и кованым лезвием, похожим на лист лавра вечнозеленого, с черным бунчуком из конского хвоста. Я пью из кувшина пенистую сурью, пританцовываю, ибо уже захмелел, и пою гимн ей, живительной влаге: «Сурья — мед, на степных травах настоянный и бродивший. Сурья — Солнце Красное, Сурья — вед понимание ясное. Сурья — след Всевышнего Вышня. Сурья — истина бога Крышня», — я пью и чую, как сила-силушка ярая разливается по всем членам моим набухающим. Пью, пританцовываю, разминаю руки-ноги и пою гимн Крышню: «У тебя, Крышень, лицо — Солнце ясное, в затылке сияет месяц, а во лбу твоем — звезды частые. Держишь ты, Крышень, в руках Книгу Звездную, заветную, Голубиную — Книгу Тайную, Животную, Злату Книгу Вед, где все про всех прописано».
Ко мне подходит ланиста, хозяин гладиаторской школы, толстый обрюзгший рударий-вольноотпущенник Гай Аврелий Скавр по прозвищу Хряк — когда-то он и сам был гладиатором, очень удачливым, Великая Шлюха-Судьба благоволила к нему, и потому за несколько блестящих побед ему вручили деревянный меч-рударий, знак свободы, и он основал эту школу мирмиллонов. Говорят, что легендарный Спартак тоже был мирмиллоном…
— Ну что, Сармат, готов умереть, как подобает гладиатору — под овации?
— Я готов победить — под рукоплескания.
Ланиста довольно хохочет, хватаясь за отвисший этрусский живот со рваным белым шрамом поперек. Ему нравятся такие ответы. Ему нравятся бесстрашные, рисковые парни. Сам был таким. Потому и предложил мне это условие — бой сразу против двоих. В случае победы — свобода и мне, и Любаве (с ее хозяевами все уже договорено). И я принял его предложение. Чего тянуть кота за хвост — или покойник, или свободный.
— Молодец. Помни, завалишь этих быков — ты свободен. Забирай свою бабу и вали в свою Скуфию-Тартарию, живи в норе и питайся… чем там? — навозом и лошадиной кровью. Ха-ха-ха! Только вряд ли тебе это удастся — выпустят они из тебя кишки, эти волкодавы. Смотри, какие…
У меня нет желания уточнять: кто же они — быки или волкодавы? — передо мной, за решеткой, разминаются два сводных брата, мои соперники, Гней Фламин Секунд Куцепалый и Авл Помпилий Секунд. У Фламина это тридцать восьмой бой, он боец первой, высшей степени, деревянных мечей-рудариев у него уже три, но каждый раз после освобождения он возвращался и недавно запродался в четвертый раз, на этот раз приведя с собой еще и младшего брата, — он в четвертый раз подписал контракт, где есть сакраментальные, как тут говорят, слова: «Можно жечь, вязать, сечь и казнить мечом». Фламину прочат судьбу Публия Остория, знаменитого безжалостного гладиатора по прозвищу Кинжалозубый, который утверждал, что человек человеку в этой жизни волк, потому и победил в пятидесяти боях и умер в глубокой старости, овеянный легендами.
Поэтому вчера, когда ланиста устраивал прощальную попойку, так называемый «свободный пир», — кто-то бравировал, пил и шутил, кто-то угрюмо молчал и даже плакал, — все отводили от меня глаза, все знали, с кем я сражаюсь и что я уже не жилец. Уже покойник.
«Да святится имя Индры! Он — бог наших мечей; бог, знающий Веды. Так воспоем же мощь его и славу».
А за решеткой братья Секунды, кончив разминаться, приносят петуха в жертву своим родовым богам, пенатам и ларам; поливая их статуэтки горячей петушиной кровью, каждому говорят: «Даю тебе, чтоб ты дал мне», — косо посматривая в мою сторону. Римляне, народ жестокий и бессердечный, боями, кровью и смертью отмечают годовщины и юбилеи, освещение храмов, победоносные окончания войн, прекращение моровых поветрий — по неделе, в месяц. Начавшись на Бычьем Рынке как траур по поводу смерти сенатора Брута Перы, гладиаторские бои вскоре стали увеселением, к которому толпа привыкла настолько, что однажды не дала хоронить высокопоставленного чиновника, пока его наследники не раскошелились на бои. В самом деле — не люди, а волкодавы…
* * *
Два питбуля, которые стоят в синем углу, нетерпеливо зевают, выражая презрение противнику. Они уверены в победе. Что это за противник, какой-то растрепанный волчишко, видали они таких. Все эти алабаи, среднеазиатские или кавказские чемпионы, — для них семечки, десять минут и готовы, то же самое будет и с этим глупым волчком, которого привезли откуда-то прямо из леса. Ни школы, ни понятий… — вот что написано на их самодовольных, самоуверенных широких мордах. Короче, волк уже, считай, не жилец.
И тебе становится его жаль.
Ты смотришь сквозь сетку на волка, и вся его недолгая жизнь как на ладони.
Родился он под вывороченными корнями старого осокоря. Вырос на чистом волчьем молоке, и с молоком матери впитал главное качество настоящего волка — свободу. Его отец, старый седой бирюк, у
