предпочтя чтение хорошей книжки в уютном кресле. Я извинился перед Медяком за такое… годится ли здесь слово «дезертирство»?.. а он воспринял мои слова на удивление хорошо и сказал, что, мол, конечно-конечно, он бы и сам, если бы мог, по ступил так же.
Флоренс была все такой же красивой, если еще не красивей обычного, и по крайней мере девяносто шесть процентов членов «Клуба шалопаев» не пожелали бы для себя ничего лучшего, как оказаться с ней вот так наедине. Я, однако, рад был бы улизнуть, потому что мои натренированные чувства подсказывали, что у нее сейчас опять такое настроение, что всякий, кроме безрассудного смельчака, полезет от нее на первое попавшееся дерево и оторвет его от земли вместе с корнем. Несносное третирство, о котором я уже говорил и которое является яркой чертой ее натуры, уже готово было проявиться во всей своей красе.
– Почему вы сидите взаперти в такую чудную погоду, Берти? – строго спросила она.
Я объяснил, что совещался с тетей Далией, но она сразу опровергла меня, сказав, что совещание, очевидно, закончилось и тетя Далия блистает своим отсутствием, так почему же я не дышу свежим воздухом?
– Вы просто обожаете сидеть в духоте. Вот почему у вас землистый цвет лица.
– Я не знал, что у меня землистый цвет лица.
– Конечно, землистый. Чему тут удивляться? Вы бледны, как брюхо дохлой рыбы.
Казалось, мои наихудшие опасения подтвердились Я предчувствовал, что она сорвет злость на ни в чем не повинном первом встречном, и такое уж мое везение, что этим первым встречным оказался я. Пригнув голову, я приготовился встретить бурю, но, к моему удивлению, Флоренс сменила тему.
– Я ищу Гарольда, – сказала она.
– Да?
– Вы не видели его?
– А кто такой Гарольд?
– Не будьте идиотом. Гарольд Уиншип.
– А, Медяк, – сказал я, поняв, о ком речь. – Он не заплывал в мои широты. Зачем он вам? У вас что-то важное?
– Важное для меня и, надеюсь, для него. Если он не возьмется за ум, он проиграет выборы.
– Почему вы так думаете?
– Я сужу по его поведению сегодня на обеде.
– А, он водил вас обедать. Куда? Лично я обедал в закусочной, и вы представить себе не можете, какими отбросами там кормят. Но может быть, вы пошли в какой-то приличный ресторан?
– Мы были на званом обеде в ратуше, который давали бизнесмены города. Ответственнейшее мероприятие, и он произнес на нем самую слабую речь, какую мне только доводилось слышать. Умственно отсталый ребенок выступил бы лучше. Даже вы выступили бы лучше.
Ничего себе комплимент. Сравнила меня с умственно отсталым ребенком! Я, понятно, не стал расспрашивать, и она продолжила, а из ноздрей у нее вырывалось пламя:
– Бе-ме, бе-ме!
– Простите, не понял?
– Он все бекал и мекал. Я еле сдержалась, чтобы не запустить в него чайной ложкой.
На это я, конечно, мог бы возразить, что гораздо хуже, если человек «ни бе, ни ме, ни кукареку», но я чувствовал, что сейчас не время для остроумных ответов.
Вместо этого я сказал:
– Нервничал, наверно.
– Именно этим он и оправдывается. Я сказала ему, что он не имеет права нервничать.
– Значит, вы говорили с ним?
– Говорила.
– После обеда?
– Сразу же после обеда.
– Но вы снова хотите его видеть?
– Да.
– Мне пойти поискать его?
– Да, и передайте ему, что я буду его ждать в кабинете мистера Траверса. Там нам никто не помешает.
– Может быть, он сидит в павильоне у озера.
– Ну, так передайте ему, чтобы он не сидел там, а шел в кабинет, – сказала она так, словно она директор школы Арнольд Эбни, объявляющий о своем желании видеть Вустера после утреннего богослужения. Я сразу вспомнил старые времена.
Чтобы попасть в павильон, нужно пересечь как раз ту лужайку, по которой Спод грозился меня размазать, и первыми, кого я увидел, идя по ней, если не считать птиц, пчел, бабочек и другой живности, проводившей здесь свой досуг, были спящий в гамаке Л. П. Ранкл и тетя Далия, сидящая рядом на стуле. Заметив меня, она встала, подошла поближе и отвела меня в сторону, приложив палец к губам.
– Он спит, – сказала она.
Храп, доносившийся из гамака, подтверждал справедливость ее слов, и я ответил: вижу, что он спит, и какое он, добавил я, представляет собой отвратительное зрелище, и она сказала, чтобы я, ради всего святого, так не вопил. Я был несколько задет, что меня обвинила в громогласности та женщина, чей шепот звучал так, словно кто-то «зовет коров домой, придя на берег Ди»[939], и я сказал, что я не воплю, и она сказала: «Ну вот и не вопи».
– Он может оказаться не в духе, если его внезапно разбудить.
Это звучало убедительно и свидетельствовало о том, что тетя неплохо разбирается в стратегии и тактике, но со свойственной мне проницательностью я заметил неувязку и поспешил заострить на ней внимание тетушки:
– Но ведь, с другой стороны, если его не разбудить, то как вы сможете ходатайствовать перед ним за Таппи?
– Я сказала, внезапно разбудить, олух. Лучше всего оставить его пробуждение на усмотрение природы.
– Да, возможно, вы правы. И скоро природа решит, что пора?
– Почем я знаю!
– Я просто подумал, не можете же вы сидеть здесь до вечера.
– Могу, если будет нужно.
– В таком случае не
