забористые словечки. Тут невольный каламбур, ибо произносит их она в основном с заборов (и преимущественно по адресу валькирий).
– Да уж побольше, чем ты! – огрызнулась Саша.
– Привет, моя красавица! – ласково ответила Даша. – А ты как? Не скучаешь?
– Как не скучать! Конечно скучаю. Думаю, где эти поблядушки запропастились? Где шлюшенции? А они вон где! Легки на помине. С охоты возвращаются, блудни! С боевого дежурства!
– Ох, горюшко ты мое луковое, – подперев щеку рукой, запричитала Даша. – Пошто на нас осерчала? Аль обидели мы тебя чем, золотце?
Даша была превосходной актрисой. В школьных спектаклях ей доверяли самые сложные роли, особенно трагические, и по нескольку раз в году чувствительные Марь-Иванны, которые Дашу терпеть не могли за хулиганские выходки, проливали горючие слезы над ее бесприданницей и Джульеттой. Директор, старый блудодей, даже обещал «Дашеньку, красавицу нашу» пристроить в Турское театральное училище, где у него якобы имелись связи (да не простые, а с такими же потными руками, как у него, алчными до юной девичьей плоти, ныряющими под юбки, хватающими горячее, молодое – влиятельные, в общем, связи). Даша пока раздумывала над этим.
– Ты, Машка, сама ли не такая? – съехидничала Саша. – Вон, посреди улицы расселась, ногами светишь! Только ценник повесить.
– И правда, Машутка! – медленно подступаясь, продолжала ворковать Даша. – Чего ты там сидишь? Спустилась бы, поговорила со старыми подругами. Чего как неродная?
– Об чём мне с вами, со шлюхами, говорить? О погоде, что ли?
– Ну чего заладила! Других слов, что ли, не знаешь? – снова окрысилась Саша. – Это твоя мать шлюха! Что, не так, скажешь? Да тут за каждым забором есть кто-нибудь, с кем она спала или скоро переспит! Может, и за этим!
Увы, в этих жестоких словах была доля истины. Недавно в машиной семье произошли некоторые драматические события, связанные с уже упомянутым выше приездом в Чекалин польских студентов. Машу намеки на мать ужасно задевали, но она старалась не подавать виду.
– Ну-ну, Сашенька, зачем ты так? – притворно вступилась Даша. – Не шлюха, а современная женщина. Без предрассудков.
– Вот и она тоже скоро станет… – Саша прыснула. – Современной!
– Да уж вы-то! Современнее некуда! – парировала Маша.
Из всей троицы Саша была самая некрасивая (что усиленно компенсировалось обилием косметики) и потому самая раздражительная. Самой хорошенькой была Наташа. Она же казалась и самой доброй, так что, увидев ее впервые, нельзя было не задаться вопросом, как она затесалась в такую компанию. Маша иногда любовалась ею. По ее представлению, именно так должна была выглядеть Наташа Ростова: чернявая, остроглазая, с округлым, наивным, почти детским личиком и вечной полуулыбкой, в которую сами собою складывались ее припухлые губки. Маша когда-то хотела дружить с ней, но не сложилось: Наташа в ту пору уже подпала под мощное влияние Даши, самой циничной и жестокой валькирии, виновницы всех самых гнусных школьных сплетен и склок, всех девичьих пьянок, коллективных прогулов и прочих шалостей, о которых здесь лучше умолчать. Впрочем, несмотря на кажущуюся доброту Наташи, коготки у нее были, пожалуй, даже поострее дашиных, так что ни на какую пощаду с этой стороны Маша не рассчитывала.
Даша меж тем плавно, по-кошачьи, придвинулась к забору.
– Ну иди, Машка. Иди, поцелую! – сказала она, распутно улыбаясь. – Ты ведь у нас красавица хоть куда. И все при тебе. Эх, была бы я мужиком, я всю тебя исцеловала бы!
– Ох и шлюхи, – Маша покачала головой. – Ох и шлюхатые же вы шлюхи.
Она ждала минуты, чтобы достать припрятанную рогатку, но медлила, упиваясь беспомощностью валькирий. Однако в этот раз она несколько переоценила свое превосходство. Дальнейшее можно представить в виде следующей сценки.
Даша. А что, девочки? Правда, Машка у нас красавица?
Саша и Наташа (хором). Правда! Правда!
Даша. Правда, зря она себя страшненькой считает?
Саша и Наташа (хором). Конечно зря!
Даша. Правда, расцеловали бы ее?
Саша и Наташа (хором). Еще как расцеловали бы! Машка у нас – огонь!
Маша презрительно усмехалась, сложив руки на груди, но бдительность ее уже была усыплена. Выждав момент, Даша пружиной бросилась вперед и схватила ее за ногу. Когти ее вцепились в самый край машиного кеда – та сидела слишком высоко, но этого было достаточно, чтобы Маша потеряла равновесие и полетела вниз, прямо в хищные объятия валькирий.
Под забором тут же неистово закружился рычащий и мяукающий вихрь…
Глава 3
Вера Богдановна
Дом, в котором предстояло жить археологам, был большой, кирпичный, одноэтажный, с обширным запущенным двором. Стоял он сразу за воротами, справа, а слева находился кирпичный же флигель с закрытыми ставнями, давно нежилой и для жилья непригодный, по причине прохудившейся крыши. Пространство между домом и флигелем, образующее въезд, было достаточно велико, чтобы здесь мог свободно поместиться «Археобус». В глубине двора, у высокого дощатого забора, отделяющего двор от соседнего участка, располагались хозяйственные постройки и росли плодовые деревья, укрывающие их в своей тени – три старые ветвистые яблони, с бледными следами побелки на потрескавшихся стволах, и такая же слива, плоды которой, числом не более семи, из-за дряхлости дерева сгнили на ветках, не успев созреть. Вообще, все в этом дворе было старенькое, ветхое – и дощатый нужник с прорезанным в дверце ромбовидным окошком, и летний душ с облезлой бочкой на крыше, заплетенный высохшим виноградом, и ошелёванный дранкой сарай, который оставалось только толкнуть, чтобы он окончательно развалился, и сам дом, еще крепкий, но потемневший от времени, с облупленным крыльцом и давно не крашенными ставнями на окнах. Бобышев и рад был найти что-нибудь получше, но был ограничен в средствах, и потом, ничего приличнее в Чекалине все равно не сдавали. В соседней половине проживала мать хозяйки, та самая бабка, о которой шеф обмолвился дорогой. Собственно, она-то и была здесь настоящей хозяйкой, однако сознание ее в последние годы пребывало в несколько спутанном состоянии (бабуле шел девятый десяток), и потому всем распоряжалась ее дочка, Вера Богдановна. Двор был общий, но к старухе вела отдельная дверь и отдельная же калиточка со старинной чугунной задвижкой. Бо́льшую часть времени бабка не покидала своей половины.
Силу, молодость и здоровье в этом дворе излучала только сама Вера Богдановна, приветливая, хлопотливая женщина лет пятидесяти, встретившая команду у ворот. Однако и ее старили небрежно повязанная косынка и старушечий фартук, надетый поверх цветастого сарафана. Она только что стряпала на кухне у матери, и руки ее, пухлые, белые, красивые, были припорошены мукой. Жила она далеко отсюда, на другом конце Чекалина, в доме покойного мужа (Вера Богдановна третий год как
