Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

Загнав «Археобус» во двор, команда неловко сгрудилась у крыльца. Юра, уже побывавший здесь накануне, повел полузрячего Табунщикова в дом – умываться. Тот зачем-то напустил на себя трагический вид и с преувеличенной беспомощностью тыкал рукою в пространство, нащупывая перила. Остальные изучали двор со смесью растерянности и энтузиазма. Все явно ожидали лучшего. Впрочем, после полутора месяцев, проведенных в степи, и это казалось неплохим вариантом.

Хозяйка, в свой черед, с любопытством разглядывала гостей.

– О, красивые какие! Девкам нашим гроза, – кокетливо сказала она, увидев Германа и Володю.

Жеребилов, к которому сказанное не относилось, развязно и презрительно ухмыльнулся.

– …Вы не волнуйтесь, вам здесь удобно будет, – убеждала Вера Богдановна, показывая хозяйство. – Дом крепкий, просторный, теплый. Полный сарай дров запасла, до весны хватит. Зимой лыжи, охота, рыбалка, – прибавила она зачем-то, видимо, забывая, что гости не задержатся так надолго.

Тут по лицу ее пробежало смущение и, пока другие разбредались по двору, она обратилась к Бобышеву, стыдливо понизив голос:

– Бабушка глуховата, ну и сам понимаете – старость. Она вам будет предлагать покушать, но вы вежливо отказывайтесь, потому что это она так только, от беспамятства. Представится ей, что вы гости какие али родственники, вот и предложит. Она со всеми так. На самом деле и ходит-то с трудом, а поесть приготовить и подавно… Но в остальном не переживайте, докучать вам не будет. Целый день сидит у себя в уголку и вспоминает что-нибудь, да в окно поглядывает. Вот и вся у нее теперь работа.

Сквозь облака и кроны деревьев вспышками пробивалось солнце, и при его свете запущенный двор моментально преображался. Повсюду ложились пятна охры, жирные и блестящие, как начищенные пятаки. В огромной лохани под яблоней колко блестела вода, затянутая чем-то вроде желтоватой ряски.

Жеребилов, заложив руки за спину, с деревенской деловитостью осматривал хозяйство. Подступив к сараю, он с некоторой опаской отодрал хлипкую дверь и заглянул внутрь. Все пространство до самого потолка действительно было заполнено дровами.

– Покушаете? – спросила Вера Богдановна, окинув взглядом гостей. – Я пирожков нажарила, с капустой! Еще окрошка есть, холодненькая, час назад приготовила.

– Неси, бабка, всё что есть, – раздался в тени измученный голос.

Табунщиков, никем не примеченный, сидел у крыльца, понуро опустив голову. Кое-как отмывшись от грязи, он вышел во двор и опустился на скамеечку, с прежним видом патриция, тяжко обиженного судьбою. Вера Богдановна полыхнула лицом.

– Что-о? Какая я тебе бабка?

– Саныч, полегче! – процедил Бобышев, пришибленно ухмыляясь.

Табунщиков поднял глаза и из патриция тут же превратился в нашкодившего ребенка.

– Прости, мать, не признал…

Он трусливо озирался по сторонам, прося у других поддержки, но те лишь прятали ухмылочки, радуясь его посрамлению.

– Мать! – Вера Богдановна усмехнулась. – Ишь ты, мать! Сам-то вон, старый хрен!

– Хрен, не отрицаю, – Табунщиков покаянно склонил голову. – Но не старый! Не старый!

– Вы, Богдановна, на него не обижайтесь, – пробасил Жеребилов. – Он у нас убогонький, вроде младенца.

Хозяйка с презрением отвела глаза.

– Не взыщите, колодец у матери неглубокий, на всех воды хватать не будет, – сказала она Володе, который поднял крышку и осторожно заглянул в темноту. – Придется на деревенский ходить. Но он отсюда недалеко, возле той дороги, что к городищу ведет.

– А ничего, и сходим! – Табунщиков подобострастно закивал.

– А что это за призрак у вас на руинах? – поинтересовался Герман.

– Какой-такой призрак?

– Который улицы в крепости подметает.

– А-а! Никакой это не призрак. Это Машутка, дочка директорская. Там ведь, возле крепости этой, музей раньше был – вы его видели, наверно, за оградой. Он теперь пустой стоит, оттуда всё еще в позапрошлом году вывезли. Музеем этим машкин отец руководил. Важный человек, ученый, профессор али вроде того. Сам-то он не из наших, в молодости сюда перебрался, как музей открыли, с Наткой, женою своей.

Володя с грохотом захлопнул крышку колодца, и оттуда, из какой-то невидимой дыры в оголовке, вдруг вылетела летучая мышь.

– …А Машка у них уже здесь родилась, когда они на ноги встали. Но по характеру она тоже не наша, не чекалинская… Чужая. Гордая.

Вера Богдановна осуждающе подняла брови.

– На руины эти только она теперь и ходит. Народ у нас их побаиваться стал – говорят, нечисть там какая-то. Я в это не очень-то верю, да кто знает… А Машка ходит, не боится. Она у нас вообще со странностями. И несчастная, хоть и виду не подает. Папаша ее второй год как семью бросил, сбежал с молоденькой. Поляки у нас тут стояли, студенты, так он с начальницей ихней и закрутил. Натка, жена его, запила с горя, беспутничает теперь. Любила она его очень. Он ведь красавец был, хоть и старый – седьмой десяток уже. Машка у него поздняя.

– Любви все возрасты покорны, Вера Богдановна! – с чрезвычайной любезностью заметил Табунщиков.

Он что-то очень вдруг оживился и, кажется, вовсе не из-за чувства вины (последнее ему вообще не было свойственно). Глаза его как-то особенно заблистали, на губах одна за другой вспыхивали легкомысленнейшие улыбки. Казалось, приделайте Табунщикову хвост, и он непременно бы им завилял. Он даже успел отлучиться в дом и расчесать свою спутанную бороду, а несколько волосков, слишком уж выпирающих из общего хаоса, аккуратнейшим образом подмахнул маникюрными ножничками (взятыми, между прочим, там же, на хозяйкином зеркальце).

– Любви! – Вера Богдановна скривилась. – Известное дело, глаз на молодую положил, вот и вся любовь.

– Истинная правда, Вера Богдановна! – тотчас согласился Табунщиков. – Истинная правда! В нашем возрасте чувства гораздо прочнее.

Все, включая Володю, смотрели на него, осклабившись. Он же весело поглядывал на товарищей, как бы говоря: «А ну и что! А хоть бы и понравилась, вам-то чего?».

– В каком это нашем? – в голосе Веры Богдановны снова послышалась грозовая нотка.

– Я про себя говорю, – нашелся Табунщиков. – Вы-то, Верочка, еще ого-го! Я бы на месте директора вас вместо полячки утащил.

– Уж и Верочка, – хозяйка фыркнула с притворным возмущением, однако же польщенная его словами. – Ладно уж, пойду я. Располагайтесь тут, а у меня хозяйство еще. Как муж умер, так на два дома и живу, хоть разорвись. Если на колодец думаете, тогда лучше сейчас, я вам дорогу покажу.

Табунщиков, услышав про мужа, еще больше повеселел.

– Ну что, товарищи! – сказал он, лукаво поглядев на остальных. – Прогуляемся за водой?

– Не за водой, а пó воду, – важно поправил Жеребилов.

Глава 4

У колодца

Бобышев предложил отправить за водой Юру, но Табунщиков, рисуясь перед Верой Богдановной, настоял